Утро в Высоком встретило их той же гнетущей, немой тишиной, что повисла в воздухе с момента их прихода. Солнечный свет, казалось, не согревал землю, а лишь ярче выхватывал из тени запустение и безжизненность. Они вышли из заимки, и Есения невольно передернула плечами — ледяная аура деревни, пропитанная отчаянием и злобой, проникала под одежду, цеплялась за кожу, словно колючая изморозь.
Данила, бледный, но собранный, молча указал рукой на один из домов, покрепче прочих, с резным коньком на крыше и недавно подбеленными стенами, из трубы которого медленно вился тонкий, словно нехотя, дымок.
«Родительский дом, — глухо проговорил он. — Пойдем. С них и начнем.»
Они подошли к воротам. Данила, сделав глубокий вдох, будто собираясь нырнуть в ледяную воду, толкнул калитку. Дребезжащий скрип прозвучал оглушительно громко в всеобщей мертвой немоте.
Во дворе, спиной к ним, у колодца стояла женщина — мать Данилы, Агафья. Она механически, с трудом тянула тяжелое ведро, движения ее были заторможенными, будто каждое давалось ей невероятным усилием. Услышав шаги, она медленно, как во сне, обернулась. Лицо ее, когда-то доброе и румяное, было серым и осунувшимся, а в глазах, обычно ясных и живых, — пустота и безразличие уставшего от горя существа. Увидев сына, она не вскрикнула, не бросилась к нему. Ее глаза лишь широко раскрылись, и в них мелькнуло не радостное изумление, а тупое, уставшее недоумение.
-Матушка — голос Данилы дрогнул, срываясь на шепот.
-Данилушка? — она протерла ладонью лоб, запавший и морщинистый, словно пытаясь стереть наваждение. — Тебя… тебя ж волки задрали. Все в один голос…
- Нет, матушка. Жив я. Меня спасли.
Он сделал шаг вперед, протягивая руку, но женщина инстинктивно, словно испуганная птица, отступила назад, за спиной у нее звякнуло ведро.
В этот момент из сеней, ссутулившись под невидимой тяжестью, вышел отец, Терентий. Высокий, когда-то кряжистый мужчина, он теперь казался высохшим и постаревшим на двадцать лет. В его жилистой руке был зажат топор, но он держал его не с угрозой, а будто искал в холодном железе единственную опору.
-Кого привел-то? — его хриплый голос прозвучал как скрежет по камню. — Коли жив, слава тебе господи. А эту… эту лесную заразу зачем в дом несешь? Чтоб и нас до конца доконала?
Его взгляд, мутный и воспаленный, полный немой ярости, упал на Есению.
Есения не дрогнула и не отступила. Она спокойно выдержала его взгляд, а потом перевела его на Агафью, и взгляд ее стал мягким и глубоким, как вода в лесном озере.
-Ваша боль не в теле, Агафья Петровна, — тихо, но так четко, что слова прозвучали как колокол в тишине, проговорила она. — Она здесь.
Она легонько прикоснулась пальцами к собственной груди.
- И в этом доме. - продолжила Есения- Он полон скорби, будто дымом прокопчен. Душа его болит.
Терентий сделал шаг вперед, сжимая топорище, губы его задрожали.
-Не смей! Не смей тут колдовать! Убирайся!
Но Есения подняла руку, и жест ее был не властным, а умиротворяющим, словно она гладила испуганного зверя.
-Я не причиню зла. Я пришла помочь. Сила моя — не для проклятий, а для исцеления. Позвольте мне войти. Хоть на порог.
Агафья, не сводя с нее широких, наполненных внезапной надеждой глаз, медленно кивнула и отступила от двери.
-Пусть войдет, Терентий… Гляди, сын наш жив. Может, и правда…
Внутри избы было чисто, но царил тот же мертвенный, вымученный порядок, что и на улице. Воздух был тяжелым, пахло сушеными травами, но и этот знакомый, уютный запах был искажен едва уловимой горечью раздора и печали.
Есения обвела избу взглядом, и ее взгляд, словно взгляд хищной птицы, задержался на печи. Она подошла и протянула ладонь к теплой, но не по-домашнему жаркой кладке.
-Домовой здесь задыхается, — прошептала она так тихо, что услышали только стоявшие рядом. — Его душат чужие слезы и ваша злоба.
Она попросила Агафью принести ей свежей воды из колодца и горсть соли. Достав из своей котомки пучок зверобоя и полыни, она развела в печурке на загнетке маленький, почти ритуальный огонек. Но прежде чем начать окуривать углы, Есения на мгновение замерла, закрыв глаза. Она мысленно обратилась к тому источнику тихого, ясного света, что пульсировал в глубине ее собственного существа — тому дару, что пробудил в ней Велеслав.
Сперва от ее фигуры стал исходить едва заметный, теплый жар, словно от раскаленной летним солнцем камни. Затем ее контуры начали мягко светиться, окутываясь тончайшим сиянием, похожим на утренний туман, пронизанный лучами восхода. В этом сиянии, видимом лишь ей самой и, возможно, самому дому, заструились, заиграли красками те самые нити, что связывали все сущее. Здоровые, крепкие нити дома — темно-коричневые, как сама земля, и золотистые, как смола на солнце, — были тусклы и пережаты. А между ними, словно черная паутина, плелась серая, больная плесень Глада, опутавшая бревна, лавки, самый воздух.
Взяв тлеющий пучок трав, Есения начала медленно обходить горницу. Она не просто шептала старинные, певучие слова очищения — она направляла намерение. С каждым шагом, с каждым вздохом ее внутренний свет становился ярче, а золотистые нити ее собственной силы, тонкие и прочные, как шелк паутины, расходились от ее сердца, следуя за дымом. Они касались черной паутины Глада, и та, шипя незримо, начинала тлеть и рассеиваться, не в силах противостоять живому, ясному теплу. Дым, ведомый ее волей, уже не вился лениво и тяжело, а струился целенаправленно, выжигая липкую грязь из углов, вытягивая из щелей между бревнами сгустки немой злобы и скорби.
Она видела, как серые узлы на нитях дома понемногу ослабевают, как темно-коричневые нити снова начинают слабо пульсировать, наполняясь силой земли, а золотистые — отражать свет ее внутреннего пламени.
Потом она подошла к Агафье, все еще стоявшей у стола как вкопанная, вцепившись в спинку стула. Свечение вокруг Есении еще не угасло, делая ее похожей на видение.
«Дайте вашу руку, Агафья Петровна. Не бойтесь.»
Женщина медленно, с недоверием, протянула ей свою, исхудавшую, с узловатыми венами и мозолистую ладонь. Есения обхватила ее своими, тонкими и сильными, пальцами. Она не шептала заговоров, а просто смотрела в глаза Агафье, и ее зеленые глаза светились ровным, теплым светом, словно пробивающееся сквозь чащу солнце. Она видела нить Агафьи — тонкую, серую, почти порванную в нескольких местах от горя и страха. Она мысленно, силой своей воли и сострадания, начала сплетать ее вновь, согревая тем самым теплом, что шло от ее сердца.
Сперва Агафья вздрогнула, пытаясь выдернуть руку, ощутив странное, пронизывающее тепло. Потом замерла, и глаза ее расширились. И вдруг, по ее щекам, по иссохшей, серой коже, покатились тихие, беззвучные, но такие желанные слезы. Не истеричные рыдания, а глубокое, освобождающее очищение, смывающее окаменевшую скорбь.
«Ох, дитятко… — выдохнула она, и в ее голосе впервые за многие месяцы прозвучала не апатия, а живая, человеческая, выстраданная боль. — Как же тяжело-то нам было… как тяжело.»
Терентий, наблюдавший за этим, стоял неподвижно, но топор в его руке опустился, и древко с глухим стуком ударилось о пол. Его могучее тело задрожало, будно в лихорадке.
Есения отпустила руку Агафьи и подошла к нему, остановившись в двух шагах.
«Ваша злоба, Терентий Иванович, — это щит, — сказала она мягко. — Щит от боли, в которой вы боитесь себе признаться. Но этот щит отравляет вас и тех, кто рядом. Пора его опустить.»
Она не стала прикасаться к нему, а просто стояла рядом, позволяя своей тихой, ясной и неотразимой силе омывать его, растапливая лед в его душе. Он сжал кулаки, его лицо исказила гримаса внутренней борьбы, жилы на шее набухли. Но постепенно, под этим молчаливым, настойчивым напором света, напряжение стало спадать, плечи его обвисли. Он тяжело, словно под грузом неподъемной ноши, опустился на лавку и закрыл лицо натруженными, в трещинах руками.
«Я… я не хотел… — простонал он, и в его голосе послышались слезы. — Со Степанихой… мы все… как обезумевшие…»
Это было начало. Первая, самая толстая стена молчания и злобы была пробита.
Пока родители Данилы, обессиленные, но очищенные пролитыми слезами, сидели в тихом, ошеломленном оцепенении, Есения вышла во двор, чтобы вдохнуть воздуха, не отравленного болью. Данила, потрясенный увиденным, последовал за ней.
«Ты видела? — спросил он тихо, почти шёпотом. — Того, в ком сидит ядро? Ту самую черноту?»
Есения закрыла глаза, отключив земное зрение и пытаясь настроить внутреннее — то, что открывал ей камень Велеслава. Перед ее мысленным взором поплыли серые, больные, изможденные нити, тянущиеся от многих домов, сплетаясь в уродливый, больной клубок. Но одна… одна нить была иной. Она была не просто черной, а густой и жирной, как смола, и пульсировала она не болью, а активной, сознательной злобой. Она исходила с другого конца деревни, от самого большого, нового дома, рядом с которым стояла недавно срубленная, крепкая кузница.
-Там, — она открыла глаза и кивнула в ту сторону, лицо ее стало суровым. — Дом старосты. И его сына, Гаврилы. Его нить… она не больная и не ослабленная. Она ядовитая, питающаяся этим горем. Она и есть сердце Глада здесь. Он не жертва. Он — причина и пища одновременно.
Продолжение будет здесь