В деревне, окружённой туманами и мрачной тишиной, ходили слухи о молодой
девушке по имени Марина. Говорили, что она была прекрасна и нежна, словно
цветок, распустившийся на рассвете. Но с каждым днём её свет становился всё
бледнее, а глаза — всё более пустыми и печальными. Говорили, что у неё была
страсть — к любви, к жизни, к миру, и всё это она собиралась оставить в сердце
и уйти в свой последний, тяжёлый путь.
Это случилось за три дня до свадьбы.
Это был вечер, когда тени прятались в каждом углу, а деревенский ветер играл с
окнами, шепча древние проклятия. Марина, в последний раз одетая в своё
любимое платье — чистое, белое, словно символ чистоты и надежды —
поднялась на чердак старого дома, который служил её тайной твердыней. Там, в
темноте, она держала тонкий шнур, былое средство для игр, теперь
превратившееся в отравленный инструмент её отчаяния.
Она повесилась. Тело повисло, и время словно остановилось. Тяжёлый звук
шнура, как порванная душа, заполнил комнату. Ветер завывал через щели, а
дождь барабанил по крыше. В ту ночь, когда первым лучам солнца было
суждено увидеть её, она исчезла — словно растворилась в воздухе, оставив
только холод, смерть и теневое присутствие.
Остальные не могли понять — почему девушка, такая живая и мечтающая,
решила уйти так? Но только один человек знал истинную цену её боли. Игорь.
На свадьбу она не пришла. Вместо этого, по ночам, из-за черного мрака, она
возвращалась. И в каждом новом ночном визите было что-то зловещее и
неумолимое.
Вначале её появление было едва заметным: размытие на стене, словно тень,
которая отбрасывала слабое освещение свечей. Потом — она стала появляться
ярче, с длинными распущенными волосами, в грязном свадебном платье, с
глазами, полными бездушной тоски. Эти глаза не выражали ничего
человеческого — скорее, безжизненной пустоты, сквозь которую виднелся
иной, зловещий мир.
"А я не могла уйти с тобой," — шептала она. Ее голос был тихий, скрипучий,
словно ветер в гнилом дереве. — "Я осталась, чтобы мучить тебя за все, что ты
сделал. За то, что забыл мою любовь и предал."
Она приближалась к нему в темноте, её тень путалась по стенам, словно живая.
Иногда он чувствовал, как холодное прикосновение её ладони скользит по его
лицу. В этот момент всё вокруг казалось леденящим и мёртвым.
После её визита, в комнате оставались следы на полу и следы маленьких босых
ног, которые исчезали у стен — будто кто-то ползал в его отсутствие, кто-то
невидимый и зловещий. Часто он просыпался, запыхавшись, со сладким вкусом
страха на языке и приписывал это своим ночным кошмарам. Но однажды он
заметил — под кроватью лежит его собственная прядь волос.
Говорили, что есть люди, которые видели её лицо — безобразное, искаженное
страданиями, или совсем без лица, только гладкий, мёртвый шов вместо глаз и
рта. Она приходила в отчаянии, чтобы отомстить за свою смерть. Она стала его
тенью, его кошмаром, его пожизненным пленом.
И иногда он слышал шепот:
— "Ты был со мной в жизни, и я останусь с тобой в смерти".
— "Я не уйду, пока ты не исчезнешь так же, как я исчезла".
Зачастую, ночью, его окружали холодные щекотания вытянутых пальцев и
шёпот женских голосов, которые, кажется, исходили прямо из самой стены.
Он чувствовал, что он — не один. Что его мучает не только его совесть, не
только его страх. Он — жертва призрака неумолимой мщения, которого
невозможно изгнать. Она стала его постоянным спутником, тенью перед
алтарём — в самых темных уголках его разума и ночных кошмарах.
И всё, что осталось после её гибели — это вечный звон шнура и её тихий крик
— среди ночи, за стенами:
— "Я останусь с тобой. Навсегда".