Утро в городе было тихим и ясным. Над рекой стелился легкий туман, предвещавший жаркий день. В маленьком доме на окраине города жила девочка Анна с родителями. Отцу, Сергею Волкову, работавшему на машиностроительном заводе, и матери, Ирине, хранительнице домашнего очага, их единственная дочь казалась самым прекрасным чудом в этом непростом мире.
Шел 1949 год. Война, закончившаяся четыре года назад, еще не отпускала город. В некоторых кварталах все еще виднелись руины, а в глазах взрослых читалась неизбывная усталость. Но дети продолжали жить, и их смех иногда заглушал тихий стон памяти.
Анне было два года, когда случилась та страшная катастрофа. Позже историки назовут ее Кыштымской трагедией, по имени ближайшего города. На химкомбинате Северный, что в тридцати верстах от Зareченска, произошел взрыв, в результате которого в атмосферу вырвалось огромное количество радиоактивных веществ. Никто тогда не понимал до конца масштабов произошедшего. Власти говорили о временных трудностях, город жил слухами и страхом.
Семья Волковых жила как раз на пути радиоактивного следа. Сергей тогда работал в ночную смену и стал одним из первых ликвидаторов. Его жена Ирина, услышав взрыв, инстинктивно схватила дочь и выбежала на улицу. Их дом устоял, но невидимая отрава уже начала свою работу.
Первые годы Анна росла обычным ребенком. Худенькая, подвижная девочка с темными, как спелая черешня, глазами, она любила бегать по пригородным полям, собирать цветы и слушать, как мать поет старинные русские песни. Но иногда по вечерам Ирина замечала, как дочь странно бледнеет и трет виски, словно от головной боли.
Когда Анне исполнилось десять, на шее у нее появилась странная сыпь. Доктор из местной поликлиники, пожилой человек с усталыми глазами, развел руками и прописал витамины. Возможно, весенний авитаминоз, сказал он, избегая смотреть в глаза Ирине.
Тем летом Анна впервые упала во время игры в казаки-разбойники. Подруга, Маша, рыжеволосая девочка с веснушками по всему лицу, помогла ей подняться. Ты споткнулась, сказала Маша. Анна кивнула, но знала, что это не так. Ее ноги вдруг стали ватными, а в глазах потемнело.
В октябре ее положили в больницу. Диагноз прозвучал как приговор: лейкемия. Врач, молодой специалист из Москвы, объяснил родителям, что такие случаи в их регионе перестали быть редкостью. Мы изучаем эту проблему, говорил он, но пока не можем помочь.
Именно в больнице Анна познакомилась с Николаем Петровичем, учителем истории, который лежал в соседней палате. Он был участником войны, потерял ногу под Сталинградом, но не потерял любви к жизни. Это он рассказал ей старинную легенду о журавлях.
Видишь ли, Анечка, говорил Николай Петрович, глядя в окно на уходящую в бесконечность сибирскую тайгу, у народов Севера есть поверье. Если человек сделает тысячу бумажных журавликов, птица счастья услышит его молитву и подарит исцеление. Журавль — птица особенная, она соединяет небо и землю.
У Анны загорелись глаза. Она попросила мать принести бумагу — любую, оберточную, из старых журналов, даже газетную. Первые журавлики получались неуклюжими, бумага мялась в ее слабеющих пальцах. Но с каждой новой птицей движения становились увереннее.
Маша навещала ее каждый день. Она приносила цветную бумагу, которую добывала где-то, и они подолгу сидели вместе, молча складывая хрупких птиц. Иногда к ним присоединялись другие дети из палаты — маленький Петя с переломанной ногой, тихая Оля с пороком сердца. Комната превращалась в мастерскую надежды.
Как-то раз к Анне подошел главный врач, Дмитрий Семенович. Мужчина с сединой на висках и грустными глазами посмотрел на гирлянды бумажных журавликов, свисавшие с потолка. Я слышал, ты делаешь тысячу птиц, сказал он. Анна кивнула. А если я попрошу тебя сделать еще несколько для других детей? Для тех, кто не верит в чудо?
С этого дня ее комната стала местом паломничества. Родители больных детей приносили бумагу, медсестры украдкой оставляли на тумбочке конфеты. Анна делала журавликов уже не только для себя, но и для других. Каждую птицу она мысленно посвящала кому-то — мальчику из третьей палаты, девочке с ожогами, старой женщине, умирающей от рака.
Однажды ночью ей стало особенно плохо. Тело горело, в висках стучало. Ирина сидела рядом, держа ее за руку. Мама, прошептала Анна, я, кажется, не успею. Ирина не могла найти слов, она лишь гладила горячий лоб дочери.
Утром пришла Маша. Увидев бледное лицо подруги, она выбежала из палаты и вернулась с целой оравой детей. Они принесли с собой коробки, доверху наполненные бумажными журавликами. Мы все делали вместе, сказала рыжая девочка. Теперь их точно тысяча.
Анна смотрела на это море бумажных птиц, и в ее глазах стояли слезы. Она протянула руку, взяла самого большого журавля, которого сделала сама, и прижала к груди.
Она умерла тихо, на рассвете, когда первые лучи солнца зажигали росу на больничном газоне. В руке она сжимала того самого журавлика.
На похороны пришел весь город. Дети несли бумажных журавликов, взрослые — цветы. Николай Петрович на костылях подошел к гробу и положил на него книгу сказок народов Севера. Мы не должны забывать, сказал он громко, чтобы слышали все. Не должны забывать ни ее, ни других, кто стал жертвой чужой беспечности.
Смерть Анны всколыхнула Зareченск. Люди, годами молчавшие о своих болезнях, заговорили. Отец Анны, Сергей, организовал комитет семей, пострадавших от катастрофы. Они требовали правды, помощи, компенсаций.
Через три года в городском парке установили памятник. Бронзовая девочка с бумажным журавлем в поднятой руке. На постаменте высекли слова: Это наш крик, это наша молитва, чтобы больше никто не страдал.
Каждый год, в день памяти Анны, дети города приносят к памятнику бумажных журавликов. Они запускают их в небо, привязывают к веткам деревьев, оставляют на лавочках. И кажется, что вся земля вокруг говорит на языке надежды, напоминая живым о цене молчания и силе духа одной маленькой девочки, которая в самые темные дни своей короткой жизни продолжала верить в чудо и дарила эту веру другим.