Мы возвращались из отпуска уставшие, но довольные. Запах моря еще оставался на нашей кожи, а в сумках лежали ракушки, собранные дочкой Софийкой. Трехчасовая дорога от аэропорта вымотала, и единственным желанием было добраться до дома, заварить чаю и рухнуть на свой диван.
— Наконец-то, — с облегчением выдохнула я, когда Алексей остановил машину у нашего подъезда. Софийка уже дремала у меня на руках.
— Дома поспим, рыбка, — прошептал муж, пытаясь взять чемодан, но я уже потянула его за ручку. Мне не терпелось оказаться в стенах собственной квартиры, купленной три года назад на наши с Алексеем кровные. Вернее, на ипотечные. Каждый месяц мы платили по ней, как шли на работу, как отказывали себе в чем-то. Но это был наш угол, наша крепость.
Алексей вставил ключ в замочную скважину, но дверь не поддалась.
—Странно, — пробормотал он. — Заело, что ли?
Он повертел ключ,пошатал дверь, и тогда до нас донеслись приглушенные звуки телевизора изнутри. Мы переглянулись. Уезжали-то одни.
— Может, твоя мама заходила? Цветы полить? — предположила я.
Алексей пожал плечами и снова нажал на ключ.На этот раз щелчок раздался, и дверь открылась.
Первое, что ударило в нос, — это странный, чужой запах. Смесь тяжелого мужского одеколона, жареного лука и чего-то еще, сладковатого и приторного. В прихожей стояла гора чужой обуви — мужские ботинки, стоптанные женские босоножки, двое кроссовок подросткового размера. Нашей вешалки не было видно за нагромождением курток и пальто.
— Что это? — растерянно спросила я, но тут из гостиной, щурясь от света, вышел Денис, брат Алексея. На нем были мятые домашние штаны и майка. В руке он держал бутерброд.
— О, приехали! — бодро произнес он, словно мы зашли в гости к нему. — Мы уж заждались.
У меня похолодело внутри. Я невольно прижала к себе спящую Софийку.
— Денис? Что ты здесь делаешь? — голос Алексея прозвучал глухо.
— Живем, братан! Мама сказала, вы не против. Места тут, глядь, много.
В этот момент из нашей спальни, — моей и Алексея! — вышла его жена, Ирина. На ней был мой новый шелковый халат, тот самый, кремового цвета, который я берегла для особых случаев.
— А, дома наши! — томно улыбнулась она, поправляя полы халата. — Мы вам спальню освободили, не переживайте. Располагайтесь в гостиной, пока.
У меня перехватило дыхание. Я огляделась. На диване в гостиной, где мы с Алексеем смотрели фильмы по вечерам, сейчас лежало чужое постельное белье. На полу валялись игрушки, но не Софийкины, а какие-то чужие, пластиковые пистолеты и наушники. Из комнаты дочки доносился хриплый звук компьютерной игры.
— Что... что происходит? — выдавила я, чувствуя, как по телу разливается жар. — Что значит, «пусть поживут в моей квартире»? Кто так решил?
Я смотрела на Алексея, но он стоял, опустив голову, избегая моего взгляда. Денис усмехнулся.
— Ну, мы же родня. У нас, понимаешь, неувязочка вышла с жильем. А тут просторно. Мама все организовала.
— Какая мама? Какая неувязочка? — мой голос дрожал от нарастающей паники и ярости. — Это наша квартира! Наша! Мы за нее платим!
— Марина, успокойся, — наконец промолвил Алексей, пытаясь взять меня за локоть, но я отшатнулась.
В этот момент из кухни вышла она. Галина Петровна, моя свекровь. В руках она держала кастрюлю, с виду нашу, большую эмалированную. На ее лице не было ни тени смущения или удивления. Только спокойная, твердая уверенность.
— Шумите тут как на базаре, — ровным голосом сказала она, ставя кастрюлю на стол в прихожей. — Ребенка разбудите.
— Галя... Мама... Объясните, что это значит? — Алексей нашел в себе силы задать вопрос.
Галина Петровна вытерла руки о фартук и посмотрела на нас с холодным, оценивающим взглядом.
— А что тут объяснять? Я решила. Денис с семьей поживут здесь, пока не решат свои проблемы. А вы как-нибудь потеснитесь. Не собаки же они, на улице ночевать будут.
Она повернулась ко мне, и ее взгляд стал жестким.
— И тебе, Марина, нечего возмущаться. Квартиру-то я вам давала. Или ты уже забыла, на чьи деньги вы первоначальный взнос внесли?
Слова свекрови повисли в воздухе, тяжелые и ясные, как приговор. «Я вам квартиру давала». Этот упрек, который я слышала уже не раз, всегда висел где-то на фоне, но сейчас он прозвучал как оправдание самого чудовищного вторжения.
Я не нашлась что ответить. Просто стояла, прижимая к себе спящую Софийку, чье теплое тельце было единственным оплотом реальности. Все во мне застыло от шока и унижения.
— Мама, — снова попытался что-то сказать Алексей, но его голос был слабым, почти детским. — Надо было предупредить.
— Я и предупреждаю, — парировала Галина Петровна, направляясь обратно на кухню, откуда тянуло запахом щей. — Сейчас, вот только обед доварю. Идите, разбирайте вещи. Денис, не стой столбом, помоги брату чемоданы занести.
Денис с нарочитой неохотой оторвался от косяка двери и взял у Алексея одну из дорожных сумок. Он понес ее не в нашу спальню, а в гостиную, и швырнул прямо на диван, на котором они, видимо, спали.
Я, наконец, сдвинулась с места. На автомате, как лунатик, я прошла в комнату дочки. Сердце ушло в пятки. На кровати Софийки, под ее розовым одеялом с пони, спал чужой мальчик-подросток, ее племянник. На полу валялись его кроссовки и футболка. Полки с книгами и игрушками были сдвинуты, а на столе, подаренном нами на третий день рождения, стоял мощный игровой ноутбук, мигающий огоньками.
Я резко развернулась и прошла в нашу с Алексеем спальню. Ирина все еще была в моем халате. Она сидела на моей же кровати и наносила на лицо мой крем, который я берегла для особых случаев.
— О, Марина, прости за беспорядок, — сказала она без тени извинения, размазывая дорогую текстуру по щекам. — Мы тут немного перетряхнули шкаф, чтобы наше повесить. Ваше все в коробках под кроватью, не переживай.
Я посмотрела под кровать. Действительно, из-под края спального места торчал уголок картонной коробки, в которую были сброшены мои вещи. Рука сама сжалась в кулак.
— Выйди, — тихо сказала я. Мой голос был хриплым от сдерживаемых слез.
— Что? — Ирина подняла на меня удивленные глаза.
— Я сказала, выйди из моей комнаты. И сними мой халат.
Она фыркнула, медленно поднялась и, демонстративно скинув халат, бросила его на кровать. Под ним оказалась ее собственная майка.
— Ну и нравушка у тебя, невестка. Не позавидуешь.
Она вышла, высоко подняв голову. Я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, глотая воздух. В горле стоял ком. Алексей остался в коридоре, я слышала его приглушенный разговор с матерью.
Через несколько минут он зашел в комнату. Лицо его было серым, уставшим.
— Марина, послушай...
— Нет, Алексей, ты послушай, — прошептала я, подходя к нему вплотную. — Ты видишь, что происходит? Это наш дом! Они вышвырнули наши вещи! Она спит в кровати Софийки! Что это такое?
— Я понимаю, но... что я могу сделать? Они в долгах, их выселили из съемной квартиры. Куда им идти? На улицу?
— А мы что, приют для бездомных? Пускай Денис ищет работу, а не сидит на шее у матери! И при чем тут мы?
— Мама помогала нам с взносом, — опустил глаза Алексей. — Она сейчас это вменяет нам в обязанность. Она говорит: «Помогли вам, теперь помогите брату».
— Это был подарок, Алексей! Подарок! Мы ничем ей не обязаны! Юридически квартира наша! Ты что, не понимаешь?
— Это не юридический вопрос, это семья! — его голос наконец сорвался. — Я не могу просто выгнать их на улицу!
— Значит, ты можешь выгнать на улицу меня и свою дочь? Потому что я здесь жить не буду, пока тут эти... эти оккупанты!
В дверь постучали, и без разрешения вошла Галина Петровна. Она окинула нас с Алексеем властным взглядом.
— Ну что, поссорились? А я обед разогрела. Идите все есть. И ты, Марина, не капризничай. В семье надо быть готовой к трудностям и помогать родне. А не истерики закатывать.
Она повернулась к уходить, но на пороге обернулась, ее взгляд упал на мой халат, брошенный на кровать.
— И убери свою одежду, нечего барствовать. Теперь вам всем надо ужиться вместе. Я решила, что так будет лучше для всех.
Она вышла, оставив дверь открытой. Из кухни доносились голоса Дениса и Ирины, смех их детей. А мы с мужем стояли посреди своей же спальни, как чужие друг другу и всему миру, в полной тишине, которую нарушал лишь тяжелый, чужой запах их присутствия, пропитавший каждый сантиметр нашего когда-то уютного дома.
Первая ночь в нашем собственном доме, превращенном в чужой стан, стала бесконечным кошмаром. Мы с Софийкой ютились на одной кровати в нашей же спальне, которую теперь приходилось делить с Алексеем. Он пытался обнять меня, но я отвернулась к стене. Его пассивная покорность душила меня больнее, чем наглость его родни.
Спать было невозможно. Из гостиной доносился громкий храп Дениса, а сквозь стену комнаты дочки — приглушенные голоса подростков, которые, судя по всему, играли в компьютер далеко за полночь. Я лежала и смотрела в потолок, слушая этот чужой звуковой фон, и чувствовала, как во мне закипает тихая, холодная ярость.
Утро началось с нового удара. Я проснулась от того, что Софийка плакала.
— Мамочка, а где мой мишка Тошка? И пижамка с единорогами? — всхлипывала она, роясь в коробке с вещами, затолканной под кровать.
Я знала, что ее любимая пижама лежала в комоде, который теперь занимали вещи Ирины. А плюшевый мишка, без которого дочка не засыпала ни разу с двух лет, всегда лежал на ее подушке.
— Сейчас найдем, рыбка, — сказала я, сжимая зубы.
Мы вышли на кухню. Картина, открывшаяся нам, была до боли красноречива. За нашим столом сидели Ирина и ее дети. Перед ними дымились тарелки с яичницей, которую жарили из наших же яиц. На столе стояла открытая банка с нашим дорогим апельсиновым джемом, привезенным из отпуска, и кто-то уже запустил в него нож.
Ирина, не обращая на нас внимания, доедала свой завтрак.
— Доброе утро, — буркнула я, подводя Софийку к столу.
— Ага, доброе, — безразлично ответила она, отпивая из моей любимой чашки. — Кофе вчерашний в турке, можешь разогреть, если хочешь.
Я молча открыла холодильник. Полки, забитые нашими продуктами перед отъездом, опустели. Молока не было. Сыр исчез. Вместо этого стояли какие-то чужие пачки с сосисками и банка с маринованными огурцами.
— Где молоко? — спросила я, пытаясь сохранить самообладание. — Ребенку нужен завтрак.
— А мы вчера все использовали на омлет, — пояснила Ирина. — Ты бы сама сходила в магазин, раз тебе надо. У нас своих дел полно.
У меня задрожали руки. Я налила Софийке стакан воды и посадила ее за стол, сдвинув тарелку одного из подростков.
— Освободи место, пожалуйста, — сказала я ему.
Парень лет четырнадцати, племянник Сережа, недовольно покосился на меня, но подвинулся на сантиметр.
В этот момент в кухню вошел Алексей. Он увидел сцену с завтраком, увидел мои глаза и понял все без слов.
— Ладно, я схожу в магазин, — быстро сказал он. — Сейчас, за полчаса.
— Возьми с собой Дениса, поможешь, — бросила Ирина, не глядя на него. — Он у нас тягаться сумками не любит.
Алексей промолчал, словно это была самая обычная просьба. Он просто кивнул и стал искать кошелек.
Мое терпение лопнуло. Я взяла Софийку за руку и повела ее в ванную умываться. На пороге я остановилась. На моей зубной щетке, розовой и стоявшей в стакане отдельно, висели капли воды. Рядом лежала чужая, синяя щетка.
Это была последняя капля. Я выбросила свою щетку в мусорное ведро, достала из шкафчика новую и, с трудом сдерживая дрожь, начала помогать дочке.
День превратился в пытку. Я пыталась работать удаленно — у меня был дедлайн по верстке сайта для одного клиента. Но сосредоточиться было невозможно. Из комнаты дочки доносились крики и стрелялки, Денис громко разговаривал по телефону в гостиной, а Ирина, устроившись на диване, смотрела сериалы на полной громкости.
Галина Петровна хозяйничала на кухне, переставляя мои кастрюли и посуду так, как ей было удобно. Она чувствовала себя полноправной хозяйкой.
После обеда я не выдержала и решила проветрить комнату. Вышла на балкон — и застыла. Наш балкон, где я выращивала петунии в кашпо, был заставлен пепельницами. В одной из них тлел окурок. Запах табака въелся в пластик и ткань шезлонга.
В этот момент рядом со мной возник Сережа, старший племянник. Он достал пачку сигарет.
— Ты что делаешь? — холодно спросила я.
— А что? — он удивленно поднял брови. — Тетя Галя разрешила. Сказала, чтоб в квартире не курил, а тут можно.
Он чиркнул зажигалкой.
— Немедленно положи сигарету! — мой голос прозвучал резко и властно. — Здесь дети! И это мой балкон!
Парень усмехнулся, выпустив струйку дыма мне почти в лицо.
— А ты кто такая? Тетя Галя здесь главная. Она и разрешила.
Он развернулся и ушел внутрь, оставив меня одну на загаженном балконе. Я смотрела на его спину, и по мне прокатилась волна такого бессильного гнева, что слезы выступили на глазах. Но я их смахнула. Плакать — значит показать им свою слабость.
Вечером, уложив наконец Софийку спать на нашей с Алексеем кровати, я вышла в пустой коридор. Из-за двери в гостиную доносился дружный смех. Там собралась вся их семья, смотрели телевизор, пили наш чай. Они были одной сплоченной стаей. А я — чужая в собственном доме.
Я зашла в темную комнату дочки, села на пол рядом с кроватью, где спал чужой подросток, достала телефон. Мои пальцы дрожали. Я нашла в контактах номер мамы и набрала его.
— Мама, — прошептала я, услышав ее спокойный голос, и рыдания подступили к горлу. — Мамочка, я больше не могу. Они меня убьют тут. Или я их.
В трубке повисла тишина, а затем послышался встревоженный, резкий вопрос. Но я уже не могла говорить. Я просто сидела в темноте, прижимая телефон к уху, и беззвучно плакала, пока из-под двери пробивалась полоска света и доносился громкий, чужой смех.
Разговор с мамой длился недолго. Я не могла говорить, а она, услышав мои подавленные рыдания, поняла все без слов.
—Держись, дочка, — сказала она перед тем, как я положила трубку. — Держись ради ребенка. Мы что-нибудь придумаем.
Слова «мы что-нибудь придумаем» повисли в воздухе, не находя отклика в моей опустошенной душе. Что можно было придумать? Выгнать их силой? Я была не способна даже на крик.
Я просидела на полу в темноте еще с полчаса, пока не услышала, как Алексей осторожно зовет меня из коридора.
—Марина, ты где?
Я не откликнулась. Он прошел в нашу спальню, не найдя меня там, и снова вышел. Его шаги приблизились к комнате дочки. Дверь скрипнула, и луч света от люстры упал на меня.
—Что ты тут в темноте сидишь? — его голос прозвучал устало и раздраженно.
Я медленно подняла на него глаза.
—Подумать, — ответила я глухо. — Или помолчать. В нашей квартире, как оказалось, это единственное, что мне пока позволено.
Алексей вздохнул и присел на корточки рядом со мной.
—Марин, я понимаю, что тебе тяжело. Но давай без драмы. Все наладится.
— Без драмы? — я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — Алексей, ты смотришь на то, что происходит? Они выгнали нашего ребенка из ее комнаты! Они ночуют на нашем диване! Они едят нашу еду, носят мои вещи и курят на нашем балконе! Твоя мать отдает команды, как у себя дома! Какая еще, к черту, драма тебе нужна?
— Они не ночуют, они живут! Временно! — повысил голос он. — Да, им негде больше жить! Ты что, хочешь, чтобы они на улице спали? Это мой брат!
— А я твоя жена! А Софийка — твоя дочь! — я вскочила на ноги, и голос мой сорвался на шепот, чтобы не разбудить спящего в комнате племянника. — Где мы в этой иерархии? Ниже твоего вечно пьяного брата и его наглой жены? Твоя мать решила, что мы — общежитие для ее неудачливого сынка, и ты с этим соглашаешься!
— А что я могу сделать? Выгнать их? Устроить скандал с матерью? Ты знаешь, чем это кончится!
— Да, я знаю! Это кончится тем, что мы останемся в своей квартире одни! В этом и есть смысл!
— Они семья, Марина! — Алексей тоже поднялся, его лицо исказилось от гнева и беспомощности. — Я не могу вот так взять и выставить их на мороз! Мама нам помогала, теперь наш черед!
— Помогала! — я задохнулась от ярости. — Она дала нам денег на взнос, потому что мы — ее семья, ее будущее! А Денис с Ириной — это черная дыра, в которую уходят все ее сбережения и теперь должна уйти наша жизнь! Это был подарок, Алексей! Подарок не обязывает нас отдавать свой дом!
— Для тебя это просто подарок, а для меня — долг! — рявкнул он. — И я не позволю тебе оскорблять мою семью!
В его глазах горел тот самый упрямый огонек, который я когда-то принимала за силу, а теперь понимала, что это — слабость, прикрытая ложным чувством сыновьего долга.
— Твоя семья? — прошептала я, и в голосе у меня зазвенела ледяная сталь. — Хорошо. Отлично. Тогда слушай внимательно. Твоя семья сейчас — это они. А моя семья — это я и Софийка. И я не намерена жить в этом аду, наблюдая, как твои родственники унижают меня и мою дочь.
Я сделала шаг к нему, глядя прямо в глаза.
—Так что выбирай. Или они уходят. Или ухожу я с ребенком. Сегодня. Сейчас.
Алексей отшатнулся, будто я его ударила. Он смотрел на меня с недоверием и страхом.
—Ты что, это ультиматум? Ты шутишь?
— Я никогда не была так серьезна. Ты должен защищать свой дом и свою семью. Если ты не понимаешь, кто твоя настоящая семья, то нам здесь не место.
В этот момент дверь в комнату распахнулась. На пороге стояла Галина Петровна. На ее лице играла язвительная, торжествующая улыбка. Она слышала все.
— Ну что, скандалистка, мужа довела до белого каления? — медленно проговорила она. — Хороших жен мужья на руках носят, а не выгоняют вон из собственного дома. Видно, не справляешься со своими обязанностями.
Она перевела взгляд на Алексея, и ее тон стал властным и спокойным.
—А тебе, Алеша, не стыдно? Жена с ума сходит, а ты ее слушаешь? Иди чай пить, остынь. А ты, Марина, прекрати истерику и займись ребенком. Надоели уже ваши выяснения отношений.
Она развернулась и ушла, оставив нас в гнетущей тишине. Алексей посмотрел на меня, потом опустил глаза и, не сказав ни слова, вышел вслед за матерью.
Я осталась одна в полумраке чужой комнаты, понимая, что только что проиграла решающую битву. Он сделал свой выбор. И это был не я.
Слова свекрови и молчаливое отступление мужа стали той последней чертой, за которой оставалось только отчаяние. Но странным образом, именно это окончательное падение заставило что-то щелкнуть внутри. Отчаяние стало холодным, ясным и твердым, как лед. Если я не могу победить в этой войне эмоций, значит, нужно сменить поле боя.
Я дождалась, когда в квартире все стихнет. Алексей заперся в ванной, а потом ушел в нашу спальню, не решаясь заговорить со мной. Галина Петровна и ее клан расположились в гостиной перед телевизором. Их дружный смех доносился из-за двери, словно победный салют.
Тихо выйдя на балкон и притворив за собой дверь, я набрала номер не мамы, а своей подруги Кати. Мы вместе учились, и она работала юристом в одной солидной фирме.
— Кать, это Марина, — сказала я, когда она ответила. Мой голос был ровным и удивительно спокойным. — Мне срочно нужна твоя помощь. Как юриста.
— Марин? Что случилось? Ты так странно говоришь.
— У нас в квартире живут посторонние люди. Брат мужа с семьей. Вселились без нашего согласия, пока мы были в отъезде. Свекровь дала им ключи. Они не собираются уходить.
Я кратко, без лишних эмоций, изложила суть: наша квартира, наша ипотека, их вещи в коробках под кроватью, их дети в нашей детской, их беспредел на нашей территории.
— Понятно, — голос Кати сразу стал деловым. — Первое и главное: чьи данные в свидетельстве о собственности?
— Мои и Алексея. Только мы.
— Отлично. Значит, юридически вы — единственные владельцы. Любое проживание посторонних лиц без вашего согласия — самоуправство. Тот факт, что свекровь помогала с взносом, не имеет юридической силы, если это был договор дарения. У тебя он сохранился?
— Да, конечно, — я почувствовала, как в груди появляется первый проблеск надежды. — Он в моей шкатулке с документами.
— Прекрасно. Теперь слушай внимательно. Выписать их в принудительном порядке можно только через суд. Это процесс небыстрый, может занять несколько месяцев.
Месяцы. Это слово прозвучало как приговор.
— Но есть что-то, что можно сделать прямо сейчас? — спросила я, и в голосе снова прозвучала мольба.
— Можно и нужно. Во-первых, собери доказательства. Тайком сфотографируй, что их вещи разбросаны по всей квартире, что они тут живут. Во-вторых, смени замки. Но учти, если у свекрови есть ключ, это вызовет nuclear war.
— Она уже ее начала, — мрачно ответила я.
— Тогда вариант три — оказать максимальное моральное давление. Перестань создавать для них комфорт. Прекрати покупать еду на всех, прячь свои вещи, игнорируй их. Покажи, что они здесь нежеланные гости, а не хозяева. И главное — попробуй заручиться поддержкой мужа. Без этого будет в десять раз тяжелее.
— С мужем... все сложно, — я сжала телефон так, что костяшки пальцев побелели.
— Марин, без него ты одна против всей их банды. Это неравные силы. Но если он не придет в себя... тогда готовься к длинной войне. И запомни: ты на своей земле. Закон на твоей стороне. Это твоя крепость, и ты имеешь полное право защищать ее любыми законными способами.
Мы поговорили еще несколько минут, и я поблагодарила ее. Закончив разговор, я еще какое-то время стояла на балконе, глядя на огни города. Холодный ночной воздух обжигал лицо. Внутри все перевернулось. Теперь у меня был не просто крик души, а план. Слабый, хрупкий, но план.
Я тихо вернулась в квартиру. В гостиной все еще громко работал телевизор. Я прошла в нашу спальню. Алексей лежал на краю кровати, отвернувшись к стене. Он притворялся спящим, но по напряжению в его спине я поняла, что он бодрствует.
Я не стала с ним разговаривать. Я просто легла рядом с Софийкой и закрыла глаза, обдумывая первые шаги. Завтра все начнется.
Утром я проснулась с первыми лучами солнца. В квартире было тихо. Я осторожно встала, намереваясь воспользоваться моментом и проверить свои документы. Проходя через гостиную, я заметила, что дверь в комнату дочки приоткрыта. Мое сердце на мгновение замерло. Я заглянула внутрь.
На моем ноутбуке, который я использовала для работы и который обычно стоял на моем столе в спальне, сейчас сидела племянница, Лена. Она увлеченно что-то листала, уставившись в экран. Увидев меня, она не испугалась и не смутилась.
— Тетя Марина, а у тебя на компе нет этой новой игры? — спросила она, как о чем-то само собой разумеющемся.
— Ты что делаешь? — холодно спросила я, подходя ближе. — Откуда ты его взяла?
— Из вашей спальни. Я вчера попросила у дяди Алексея, он разрешил.
Я посмотрела на экран. Рабочий стол был завален ярлыками игр. А потом мой взгляд упал на папку «Работа». Она была пуста.
— Где мои файлы? — мой голос прозвучал тихо и страшно. — Где папка «Работа»?
Лена пожала плечами, безразлично хлопая ресницами.
—А я не знаю. Я вчера искала место для своей музыки и удалила какую-то старую папку. Она же пустая была?
В глазах потемнело. В той «пустой» папке были все текущие макеты для моего самого крупного клиента. Три месяца работы. Десятки несделанных правок. Дедлайн через неделю.
Я выхватила ноутбук из ее рук. Девчонка вскрикнула от неожиданности.
—Эй!
Но я уже не слышала ее. Я стояла, прижимая к груди ноутбук с уничтоженной работой, и смотрела на нее. И впервые за все эти дни в моем взгляде не было ни слез, ни отчаяния. Только холодная, безмолвная ярость.
Война была официально объявлена. И теперь я знала, что у нее только один возможный финал.
Уничтоженные рабочие файлы стали той точкой, где отчаяние окончательно переплавилось в холодную сталь. Я не стала кричать на Лену. Что проку? Ее безразличное «а я не знаю» было лучшим доказательством того, что в этом доме меня и мой труд не считают ни за что.
Я молча развернулась, унося ноутбук, и прошла в спальню. Алексей как раз потягивался, просыпаясь.
—Марина, что случилось? — спросил он, заметив мое бледное лицо.
— Твоя племянница взяла мой рабочий ноутбук без спроса и удалила все файлы к предстоящему дедлайну, — сказала я ровным, лишенным эмоций голосом. — Три месяца работы. На основании которых я должна получить оплату.
Он сел на кровати, его лицо вытянулось.
—Боже... Но она же, наверное, не специально... Ребенок...
— Ей четырнадцать, Алексей, а не четыре. И она не «ребенок», она вороватая и безалаберная хапуга, как и ее родители. И ты знаешь, что самое удивительное? Мне все равно, специально или нет. Результат один.
Я повернулась к нему.
—Я предупредила тебя вчера. Выбор за тобой. Пока ты его не сделал, я начинаю действовать так, как считаю нужным, чтобы защитить себя и свой заработок.
Я не стала ждать его ответа. Первым делом я взяла свой ноутбук и телефон, отключила Wi-Fi роутер и перезагрузила его с новым, сложным паролем. Больше никакого бесплатного интернета для игр и сериалов.
Затем я направилась на кухню. Галина Петровна как раз заваривала чай.
—С утра пораньше и без приветствия? — язвительно заметила она.
Я проигнорировала ее и открыла холодильник. Я достала немного оставшихся продуктов — яйца, сыр, хлеб. Приготовила быстрый завтрак только для себя и для Софийки, которая уже проснулась и сидела за столом. Мы с ней вдвоем и позавтракали.
Ирина, выйдя на кухню и не обнаружив ничего для себя и детей, фыркнула.
—А где наше? Экономьте, что ли?
— Продукты кончились, — спокойно ответила я, моя тарелку. — Я покупала на свою семью. Если вам что-то нужно, магазин в двух шагах.
— Да уж, гостеприимство не зашкаливает, — проворчала она, но делать бутерброды из своих запасов не стала, видимо, надеясь на маму.
Галина Петровна смерила меня взглядом, полным ненависти.
—Дожили. В своей квартире от жены паек получаем.
— В своей квартире вы гостья, Галина Петровна, — четко произнесла я, впервые обратившись к ней так официально. — А пайки получают на иждивении. Ваш младший сын — взрослый мужчина, пусть содержит свою семью сам.
Я встала, увела Софийку умываться и закрылась с ней в нашей спальне. Следующим шагом я нашла старый замок-защелку, который когда-то висел на даче. Пока Алексей был в ванной, я прикрутила его к внутренней стороне двери в нашу спальню. Теперь у нас был хоть какой-то уголок, куда нельзя было вломиться просто так.
Весь день я провела за попыткой восстановить хоть часть файлов из резервных копий в облаке. Это была титаническая работа. Я не выходила из комнаты, игнорируя происходящее за дверью. Я слышала, как Денис пытался настроить Wi-Fi и ругался, что сеть пропала. Слышала, как Ирина жаловалась Галине Петровне, что я «веду себя как вражеский шпион».
Алексей несколько раз пытался заговорить со мной, но я односложно отвечала, что занята работой. Стена между нами росла не по дням, а по часам, и теперь я сама ее возводила, кирпич за кирпичом.
Вечером, когда я вышла в коридор за водой, меня перехватила Галина Петровна. Она стояла, подбоченясь, как полководец перед решающей битвой.
—Ну что, Марина, надоело дуться? Может, хватит этого цирка? Верни интернет, открой дверь и веди себя как нормальный человек.
— Нормальный человек, Галя, в чужом доме ведет себя скромно и не лезет в чужие вещи, — ответила я, наливая себе стакан воды. — А тот, кто лезет, получает соответствующие меры. Цирк как раз устроили вы, когда вселились к нам без приглашения.
Ее лицо исказилось от злости.
—Алеша! Иди сюда, смотри, как твоя жена разговаривает с матерью!
Алексей вышел из гостиной. Он выглядел измотанным до предела.
—Марина, ну хватит. Прекрати это.
— Прекрати что? Конкретно, Алексей? Защищать свое рабочее место? Кормить свою дочь? Или пытаться сохранить хоть каплю приватности в собственном доме? Скажи мне, что именно мне следует прекратить, и я подумаю.
Он молчал, не в силах найти аргументов.
— Видишь? — тихо сказала я. — Ты не можешь. Потому что я права. А они — нет. И ты это знаешь.
Я повернулась, чтобы уйти в комнату, но в этот момент Денис, выйдя из туалета и увидев мой новый замок, громко рассмеялся.
—О, укрепляется! Резиденция-то! Ну ладно, мы эту щеколду голыми руками сорвем, если что.
Я остановилась на пороге и обернулась. Я смотрела не на Дениса, а на Алексея.
—Попробуйте, — сказала я так тихо, что они все замерли. — Только это будет уже не щеколда. Это будет заявление в полицию. Со всеми вытекающими. Выбор за вами.
Я зашла в спальню и щелкнула замком. Звук был негромким, но в напряженной тишине коридора он прозвучал как выстрел.
Угроза вызвать полицию повисла в воздухе и, кажется, на некоторое время подействовала. Прошло два дня относительного затишья. Я почти восстановила часть файлов, работая днем и ночью. Алексей ходил мрачнее тучи, но я не шла на контакт первая. Он должен был сделать выбор, и мое молчание давило на него сильнее любых скандалов.
Относительный мир разрушился вечером второго дня. Я выходила из ванной и увидела, что Денис крутится около двери в нашу спальню. Увидев меня, он отошел с невинным видом.
Подойдя ближе, я все поняла. На косяке возле замка были свежие царапины. Кто-то пытался поддеть защелку чем-то твердым, вероятно, отверткой.
Я не сказала ни слова. Просто вернулась в спальню, взяла телефон и набрала номер участкового, который мне заранее дала Катя. Я кратко, без эмоций, объяснила ситуацию: в моей квартире против моей воли проживают посторонние лица, отказываются освободить помещение, а теперь пытаются взломать дверь в комнату, где я нахожусь с малолетним ребенком.
Через сорок минут раздался звонок в дверь. Я вышла первой. За дверью стояли два полицейских в форме. Один из них, с нашивкой участкового, был немолодым мужчиной с усталым, но внимательным взглядом.
— Это квартира Марины Семеновой? Поступил звонок.
— Да, я сама, — кивнула я, отступая, чтобы они вошли.
Их появление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Из гостиной высыпали все: Галина Петровна, Денис, Ирина, их дети. Алексей вышел из спальни, и на его лице застыло изумление, смешанное со страхом.
— А это что за цирк? — прошипела Галина Петровна, но участковый поднял руку, пресекая ее.
— Спокойно. Разберемся. Гражданка Семенова, вы заявили, что в вашей квартире незаконно проживают посторонние?
— Да. Это моя квартира, я собственник, — я говорила четко, глядя прямо на него. — Вот свидетельство. Эти люди вселились без моего согласия, пока я была в отъезде. Я требую их выселить, но они отказываются. Сегодня я обнаружила попытку взлома этой двери, — я указала на царапины.
Участковый подошел, осмотрел защелку, сделал пометку в блокноте. Затем он повернулся к остальным.
— Вы кто? На каком основании находитесь в данной квартире?
— Мы родственники! — выступила вперед Галина Петровна, выпрямив спину. — Я — мать хозяина, а это его брат с семьей. Мы здесь временно проживаем.
— С согласия собственника? — участковый перевел взгляд на меня.
— Нет, — твердо ответила я. — Никакого согласия я не давала. Более того, я неоднократно требовала, чтобы они освободили помещение.
— Она врет! — взвизгнула Ирина. — Мы здесь с разрешения семьи! Это наши родные стены!
— По закону, — спокойно, но твердо сказал участковый, — право собственности имеет приоритет. Если гражданка Семенова является собственником и не давала вам разрешения на проживание, вы находитесь здесь незаконно. Факт попытки повреждения двери лишь усугубляет ситуацию.
Он снова посмотрел на Галину Петровну.
—Вы можете попытаться решить вопрос через суд, если считаете, что имеете какие-то права на жилплощадь. Но на данный момент вы должны подчиниться требованию собственника.
— А как же я? — вдруг прозвучал голос Алексея. Все посмотрели на него. — Я тоже собственник. Я не против того, чтобы мои родные здесь пожили.
Участковый нахмурился и снова заглянул в документы.
—Квартира в долевой собственности. Для законного проживания третьих лиц требуется согласие всех собственников. Раз ваша супруга против, их проживание незаконно.
Лицо Алексея побелело. Он впервые столкнулся с тем, что его «семейные» аргументы разбивались о букву закона.
— Это безобразие! — закричала Галина Петровна, ее голос дрожал от бессильной ярости. — Вы против семьи? Вы понимаете, что творите? Она выставляет на улицу старуху мать и детей!
— Гражданка, успокойтесь, — строго сказал второй полицейский. — Никто вас на улицу не выставляет. Вам дается разумное время, чтобы собрать вещи и покинуть помещение. В противном случае будет составлен протокол, и вопрос будет решаться в принудительном порядке.
Денис, до этого молчавший, вдруг рванулся вперед.
—Да что вы ей верите? Она же истеричка! Она сама нас сюда пустила, а теперь передумала!
— Все, разговор окончен, — участковый сделал окончательную пометку. — Факты налицо. Незаконное проживание, повреждение имущества. Рекомендую вам в ближайшее время освободить жилплощадь. На основании этого осмотра гражданке Семеновой будет выдан официальный документ для обращения в суд.
Они развернулись и вышли. Дверь закрылась. В квартире воцарилась гробовая тишина, которую через секунду разорвал оглушительный рев Галины Петровны. Она рухнула на стул в прихожей и зарыдала, но не от горя, а от ярости.
— Вот до чего ты дожил, Алеша! Жена против родной матери полицию вызывает! В кого ты такой уродился! И ты! — она вскочила и ткнула пальцем в меня. Ее глаза были полны такой ненависти, что, казалось, воздух закипал. — Ты еще об этом пожалеешь. Мы с тобой посчитаемся. Клянусь, ты у меня будешь ползать и умолять о пощаде!
Угрозы Галины Петровны так и повисли в воздухе, не найдя отклика. Силы, которые она так уверенно направляла на меня, оказались бесполезны перед официальным протоколом участкового, который лежал у меня в сумке. Этот простой листок бумаги обладал большей властью, чем все ее манипуляции и крики.
На следующий день в квартире царила гробовая тишина, нарушаемая лишь глухими стуками и скрипом открывающихся чемоданов. Они собирались. Медленно, нехотя, с ненавистью в каждом жесте, но собирались.
Алексей не выдержал их молчаливого укора. Он нашел через старых друзей вариант небольшой, но доступной по цене съемной квартиры на окраине города и, заложив свои часы, отдал Денису деньги на первый месяц аренды и залог. Это был не жест примирения, а попытка откупиться, вернуть себе хоть каплю душевного спокойствия.
— Вот, — сухо сказал он брату, протягивая конверт с деньгами и распечатку с адресом. — Это все, что я могу сделать. Больше ни копейки, ни минуты своего времени. Устраивай свою жизнь сам.
Денис молча забрал конверт, даже не поблагодарив. В его глазах читалась не признательность, а обида, будто ему недодали.
Их отъезд был стремительным и бесславным. Они упаковали свои вещи в большие сумки, те самые, что когда-то принесли в наш дом. Галина Петровна, бледная и надменная, прошла к выходу, не глядя ни на меня, ни на Алексея. В дверях она обернулась, но не для того, чтобы что-то сказать. Она просто бросила ключ от нашей квартиры на пол в прихожей. Металлический звон прозвучал как последнее слово в этом безумном споре.
Дверь закрылась. Тишина, которая воцарилась после их ухода, была оглушительной. Она не была мирной, она была тяжелой, выстраданной, пропитанной ядом перенесенных унижений.
Я обошла квартиру. Комната дочки была опустошена, только скомканная простыня на кровати напоминала о непрошеных гостях. В гостиной на диване осталось пятно от чего-то темного. На кухне я нашла свою любимую чашку с отбитой ручкой. Они ушли, но следы их разрушительного присутствия остались повсюду — не только на полу и мебели, но и в душах.
Вечером мы сидели с Алексеем в гостиной. Между нами лежала пропасть, широкая и молчаливая. Мы пили чай, и звук глотка казался невыносимо громким.
— Марина, — наконец начал он, не поднимая глаз. — Я... я не знаю, что сказать. Прости.
Я посмотрела на него. На его сгорбленные плечи, на усталое лицо.
—Мне не нужно твое извинение, Алексей. Мне нужно было твое понимание и защита. Тогда. А сейчас... сейчас уже поздно.
— Я не мог пойти против матери, против брата... — он попытался найти оправдание, но слова звучали пусто.
— Ты должен был пойти за свою жену и свою дочь! — голос мой дрогнул, но я не заплакала. Слезы уже высохли. — Ты видел, что творят эти люди, и ты молчал. Ты позволил им топтать наш дом и нас с Софийкой. Ты позволил матери решать за тебя. Взрослый мужчина.
Он ничего не ответил. В этом молчании и был весь ответ.
Я допила чай и поставила чашку на стол.
—Они ушли, — сказала я тихо. — Но грязь, которую они тут оставили, надо еще отмывать. И не только на полу.
Я встала и пошла в комнату к спящей Софийке. Мне нужно было прижать к себе свою дочь, свое единственное и настоящее сокровище, ради которого стоило бороться. А там... там посмотрим. Впереди были долгие разговоры, возможно, с психологом, возможно, друг с другом. А возможно, и нет.
Но сейчас в квартире была тишина. Наша тишина. И это был первый, самый трудный и самый важный шаг к тому, чтобы этот дом снова стал домом.