Ключ застрял в замке, как всегда, когда ты очень торопишься. Вика с силой толкнула тяжелую железную дверь, и та с скрипом поддалась. Первое, что ударило в нос, — не привычный аромат маминых котлет, а стойкий шлейф дешевого парфюма с оттенком табака.
«Опять Гошка своих бомбих домой притащил», — с тоской подумала она, скидывая на тумбочку потрепанную сумку.
Из гостиной доносились приглушенные голоса и мамин смех — какой-то неестественный, вымученный. Вика прошла в комнату, скидывая по пути тесные туфли.
И замерла на пороге.
На папином диване, на том самом, на котором он любил смотреть футбол, сидел ее брат Гоша. Развалясь, как хозяин жизни. Рядом с ним, прижавшись к его боку, устроилась худая девушка с ярко-рыжими волосами. На столе, застеленном маминой скатертью, красовалась бутылка из-под дешевого вина и тарелка с остатками еды.
Лидия Петровна, мать, сидела напротив в своем старомом кресле, и на ее лице застыла улыбка-маска, но глаза выдавали растерянность.
— Вика, пришла! — слишком бодро воскликнула мать. — Это Катя, Гошина… подруга. Знакомься.
Гоша лениво поднял на сестру взгляд.
— Ну, наконец-то, хозяйка пожаловала. Мы уж думали, ты до ночи задержишься.
Вика проигнорировала его, переведя взгляд на девушку. Та оценила ее с ног до головы, и в ее глазах мелькнуло что-то холодное, быстро спрятанное за наигранной робостью.
— Вика, здравствуйте, — сладким голоском произнесла Катя.
В воздухе повисло невысказанное напряжение. Вика чувствовала, как по спине бегут мурашки от гнева. Эта квартира, доставшаяся такой ценой, ее крепость и одновременно проклятие, снова превращалась в проходной двор для Гошиных приятелей и подружек.
— Мама, — тихо, но очень четко начала Вика, не отрывая взгляда от брата. — Мы что, опять благотворительностью занимаемся? Приют для всех подряд открыли?
Лидия Петровна всплеснула руками.
— Викуша, ну что ты сразу… Гостья в доме…
— Гостья? — голос Вики дрогнул, прорываясь сквозь плотину сдерживаемой усталости. Она повернулась к брату. — Гоша, ты решил сюда эту нагулянную девку притащить?
Слова, острые и тяжелые, как камни, упали в гробовой тишине. Рыжая девушка сделала вид, что ей больно, и прижалась к Гоше.
Гоша резко вскочил с дивана, его лицо исказила злоба.
— Ты вообще охудела что ли? Извинись немедленно!
— Перед кем извиняться? Перед тобой, который на мамину пенсию своих подружек кормит? Или перед ней, которая уже успела тут устроиться, как дома?
— Вика, прекрати! — заплакала Лидия Петровна.
— Нет, мама, я не прекращу! Я с работы падаю, чтобы эту квартиру содержать, а твой сыночек тут пикники устраивает! Он хоть раз тебе на лекарства скинулся? Нет! Он только тащит сюда всех, кому не лень!
— Я здесь не чужая! — вдруг вскрикнула Катя, пряча лицо в плече Гоши. — Я… я скоро мама буду!
Эта фраза повисла в воздухе, на мгновение ошеломив всех. Но Вика, глядя в ее хищные, абсолютно сухие глаза, не увидела в них ни капли материнства. Увидела только расчет.
— Ой, какой сюрприз, — с ледяным сарказмом произнесла Вика. — И кто же папа? Ты уверена, что Гоша?
— Вон! — заревел Гоша, подступая к сестре. — Вон из моей квартиры!
— Твоей? — Вика истерически рассмеялась. — Папа оставил квартиру нам троим! И пока я здесь живу, ты не будешь сюда приводить всякий сброд!
Она развернулась и, не глядя на плачущую мать и злого брата, выбежала из комнаты, громко хлопнув дверью в свою спальню. Она прислонилась к двери, и по ее лицу потекли горячие, горькие слезы бессилия. Она знала — это только начало войны.
Дверь в спальню тихо приоткрылась, и на пороге возникла Лидия Петровна. Ее глаза были красными от слез, а в руках она нервно перебирала край фартука.
— Викуша, ну зачем ты так? — голос ее дрожал. — Она же девушка, гость… Да и положение у нее интересное.
Вика, сидевшая на кровати, резко подняла голову. Слезы уже высохли, оставив на лице лишь жесткие линии усталости и гнева.
— Мама, какое еще положение? Ты что, правда веришь в эту сказку? Гоша, который вчера у тебя последнюю тысячку занял на «очень важное дело», а сам вечером пиво с друзьями распивал, вдруг стал отцом семейства? Проснись!
— Но он же мой сын… — тихо прошептала мать, садясь на край кровати. — Может, это его шанс стать взрослым, остепениться. Мальчик он у меня хороший, сердце золотое, просто непутевый.
«Мальчик». Ему тридцать пятый год, а он все еще «мальчик» с золотым сердцем. Вика с горечью вспомнила, как все было. Их отец, Михаил Иванович, всю жизнь проработал на заводе, копил на эту трешку, мечтая о просторной кухне, где будет собираться вся семья. Он не дожил до новоселья всего полгода. Квартира стала их общим наследством, но и общей обузой.
После его смерти все рухнуло на Вику. Младшая по возрасту, она оказалась единственной, кто сохранил рассудок и способность зарабатывать. Гоша ушел в загул, с работы его выгнали, и с тех пор он перебивался случайными подработками, большую часть времени проводя на диване. Мать, Лидия Петровна, сломленная горем, закрывала глаза на выходки сына, видя в нем последнюю ниточку, связывающую ее с покойным мужем. А Вика работала бухгалтером с утра до ночи, оплачивая коммуналку, ремонт и продукты. Эта квартира была ее крепостью, но и клеткой одновременно.
Из гостиной донесся сдавленный смех Кати. Вика встрепенулась.
— Ладно, мам, иди, успокой своих гостей. Я пойду чай сделаю.
Она вышла на кухню, стараясь не смотреть в сторону гостиной. Включив чайник, она взяла со стола свою любимую чашку — папину, массивную, с синими цветами. Она была ее талисманом.
Вдруг за спиной послышались шаги. В кухню вошла Катя. Она двигалась бесшумно, как кошка.
— Можно мне стакан воды? — все тем же сладким, неестественным голоском спросила она.
Вика молча кивнула в сторону крана. Катя налила воду, облокотилась о столешницу и принялась изучать Вику открытым, наглым взглядом.
— Вы на меня очень злы. А я ведь ничего плохого вам не сделала. Я просто люблю Гошу.
— Вы меня извините, но мне с вами не о чем говорить, — холодно отрезала Вика, поворачиваясь к окну.
— Я понимаю, вы волнуетесь за квартиру, — Катя сделала глоток воды. — Но вы зря. Мы с Гошей просто хотим создать свою семью. А для семьи, знаете ли, нужен свой угол. Своя прописка.
Слово «прописка» прозвучало как выстрел. Вика медленно обернулась. Катя смотрела на нее с легкой, почти насмешливой улыбкой.
— Какая прописка? — тихо спросила Вика.
— Ну, как какая? Ребенку же нужно будет где-то жить официально, — Катя погладила свой совершенно плоский живот. — Гоша уже все обдумал. Говорит, проблем не будет, ведь он тоже собственник.
В этот момент в кухню вошел Гоша, явно ища свою подругу. Увидев их стоящими друг напротив друга, он нахмурился.
— Кать, все в порядке?
— Все прекрасно, родной, — Катя тут же изобразила беззащитность и подошла к нему, взяв под руку. — Я просто воды хотела. Пойдем, не будем мешать Вике.
Они вышли, оставив Вику одну в центре кухни. Чайник на плите выключился с тихим щелчком. В ушах у Вики стоял оглушительный звон. Прописка. Они уже планируют прописку.
Она подошла к двери в прихожую, которая была приоткрыта в гостиную. Оттуда доносился приглушенный шепот. Она замерла, прислушиваясь.
— …ну когда точно? — это был голос Гоши, звучавший раздраженно.
— Скоро, я же сказала. Но ты сам понимаешь, без прописки мне будет сложно. Мне же надо вставать на учет, пособия оформлять. А ваш дом — такой большой, просторный. Ребенку здесь будет хорошо.
— Да я все улажу, не гони. Мама уже почти согласна.
— А сестра? Она, кажется, очень против.
— Сестра? — Гоша фыркнул. — Не она тут хозяйка. Я с ней разберусь. Договорюсь. Если не получится… ну, знаешь, как мы договариваемся.
В его голосе прозвучала неприкрытая угроза. Вика отшатнулась от двери, как от раскаленного железа. Сердце бешено колотилось. «Если не получится…» Эти слова висели в воздухе, тяжелые и зловещие.
Она поняла, что это не просто очередная Гошина глупость. Это был продуманный план. И ее брат, ее родной брат, был готов «договориться» с ней любым способом. Война была объявлена открыто, и отступать было некуда.
Неделю в квартире царило напряженное перемирие. Катя с Гошей практически не выходили из его комнаты, изредка появляясь на кухне, чтобы разогреть еду, которую Лидия Петровна по-прежнему готовила на всех. Вика старалась не пересекаться с ними, проводя вечера в своей комнате за компьютером. Она молча ужинала, мыла посуду и чувствовала, как стены постепенно смыкаются вокруг нее.
Мать ходила по квартире притихшая, с красными, опухшими от слез глазами. Она пыталась заговорить с дочерью, но Вика отмалчивалась. Разговоры были бесполезны.
В пятницу вечером, когда Вика, наконец, расслабилась, распаковав продукты для выходных, Гоша вышел в гостиную. Он был не один. Катя, как тень, следовала за ним.
— Вика, мам, присаживайтесь. Надо поговорить, — заявил он, опускаясь на диван. В его голосе звучали непривычные нотки деловитости.
Лидия Петровна беспокойно посмотрела на дочь и послушно устроилась в кресле. Вика осталась стоять, прислонившись к косяку двери.
— Говори, — коротко бросила она.
— Дело известное, — начал Гоша, положив руку на колено Кате. — Катя ждет ребенка. Моего ребенка. И я намерен нести ответственность. Мы будем жить здесь.
— Я так и не поняла, в чем вопрос, — холодно ответила Вика. — Вы уже живете здесь. Пользуетесь маминой едой, горячей водой и моим терпением.
— Не перебивай! — вспылил Гоша, но Катя тихо положила свою руку на его, и он сдержался. — Речь о другом. Кате нужна постоянная регистрация. Прописка. Для ребенка, для документов, для всего.
В комнате повисла гробовая тишина. Лидия Петровна испуганно смотрела то на сына, то на дочь.
— Ты вообще понимаешь, что несешь? — тихо спросила Вика. — Вчера ты пиво с друзьями пил, а сегодня уже о прописке для какой-то… девушки печешься? Вырос из тебя отец семейства за три дня?
— Она не «какая-то»! — рявкнул Гоша, вскакивая. — Это моя невеста! Мать моего ребенка!
— Ага, — истерически рассмеялась Вика. — И где же кольцо на пальце? Где заявление в ЗАГС? Я вижу только требование прописать в нашей с мамой квартире абсолютно незнакомого человека!
— Вика, ну пожалуйста… — вмешалась Лидия Петровна, ее голос дрожал. — Может, правда, для малыша… Внука же…
— Мама, молчи! — резко оборвала ее Вика. Она подошла к Гоше вплотную. — Ты хоть одним глазом взглянул в Жилищный кодекс? Квартира находится в долевой собственности. У мамы — половина, у нас с тобой — по четверти. Прописать кого-либо, даже временно, можно только с согласия всех собственников. Моего согласия у тебя не будет. Никогда.
Она произнесла это четко, как приговор, глядя прямо в глаза брату.
Лицо Гоши побагровело. Катя же, сидевшая рядом, даже не пошелохнулась. На ее губах играла легкая, почти невидимая улыбка. Казалось, она наслаждается этим спектаклем.
— Ты что, совсем оборзела? — прошипел Гоша. — Я — хозяин здесь! Я имею право!
— Ты имеешь право на четверть, Гоша. На четверть! А не на всю квартиру. И уж тем более не на то, чтобы раздавать прописки всем своим пассиям подряд.
— Она не пассия! — он был вне себя. — Я тебя заставлю! Я… я через суд докажу, что вы тут меня ущемляете!
— Попробуй, — холодно ответила Вика. — Судья первым делом спросит, где ты работаешь и сколько денег вносишь в семейный бюджет. И куда делись мамины золотые сережки, которые она не могла найти на прошлой неделе. Может, их уже заложили?
Гоша отшатнулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх. Катя быстро встала, прижимая руки к животу.
— Гоша, не надо так нервничать, это вредно для малыша, — она сделала вид, что у нее кружится голова, и прислонилась к нему. — Вика, вы такая жесткая… Я думала, вы порадуетесь за брата. А вы только о квартире думаете. Как же ваш будущий племянник? Ему ведь тоже нужно где-то жить. По-человечески же нельзя…
— По-человечески? — Вика посмотрела на нее с таким отвращением, что та невольно отвела взгляд. — По-человечески — это не приходить в чужой дом и не предъявлять права после двух недель знакомства. А ты, милая, ведешь себя как настоящая захватчица.
— Все, хватит! — закричала Лидия Петровна, закрывая лицо руками. — Хватит ругаться! Я не могу это больше слушать!
Она разрыдалась. Гоша, обняв Катю, повел ее к своей комнате, бросив на ходу:
— Ты доведешь маму до могилы своими скандалами! Я этого не прощу!
Дверь в его комнату захлопнулась. Вика осталась стоять одна в центре гостиной, глядя на плачущую мать. В ушах звенело. Она выиграла этот раунд, но победа была горькой. Она понимала — Гоша не отступит. И Катя, эта хитрая, холодная девчонка, тем более. Война только начиналась, и следующий выпад врага будет куда более изощренным.
Тишина в квартире стала звенящей и плотной, как туман. Гоша и Катя затаились, будто чувствуя, что открытая конфронтация не принесет им победы. Теперь они действовали иначе.
Катя превратилась в образец кротости и заботы. Она целыми днями крутилась на кухне, помогая Лидии Петровне, которую теперь называла только «мамочка». Она научилась готовить борщ по маминому рецепту, аккуратно штопала носки Гоши и с утра ставила чайник, чтобы к Викиному пробуждению чай был уже готов.
Но Вика, наблюдая за этой идиллией, видела трещины. Она заметила, как взгляд Кати становился острым и холодным, когда та думала, что ее никто не видит. Как ее «трогательная» тошнота по утрам возникала строго тогда, когда в комнату заходила Вика или мать, и мгновенно проходила, стоит им выйти. Как она никогда не касалась своего живота просто так, по-женски, а лишь демонстративно, для зрителей.
Однажды вечером, когда Катя в очередной раз, с трогательной улыбкой, отказалась от куска торта, сославшись на «токсикоз», Вика не выдержала.
— Катя, а ты на каком сроке? — как можно более нейтрально спросила она.
Катя на мгновение замерла, а затем расплылась в сладкой улыбке.
— Восьмая неделя, Вика. Еще совсем маленький.
— Ага, — кивнула Вика. — Значит, первый скрининг скоро. Врач уже дал направление? Я могу сходить с тобой, поддержать.
На лице Кати мелькнула тень раздражения.
— Нет, спасибо, я сама. Гоша со мной сходит.
— Ну конечно, — тихо сказала Вика. — Как же без Гоши.
Позже, запершись у себя в комнате, она взяла ноутбук. Сомнения грызли ее изнутри. Она зашла в социальные сети. Профиль Кати был закрыт, а ее собственная страница была заброшена лет пять. Но Вика вспомнила, как Катя пару дней назад в разговоре обмолвилась именем своей подруги — Алена.
Она начала поиск. Имя было распространенным, но через полчаса упорного scrolling она нашла ее. Девушка с яркими фотографиями, и на одной из них, сделанной месяц назад, она была с Катей. Они весело сидели в кафе, обнимаясь. Вика нашла в комментариях профиль еще одной девушки, которая явно была их общей подругой.
Сердце Вики заколотилось. Она создала фейковый профиль — милая девушка-студентка, и написала ей.
«Привет! Извини, что беспокою незнакомым человеком. Я ищу Катю Р. Мы вместе в институте учились, потеряли связь, а сейчас мне нужно срочно ее найти, по старому долгу. Та, что с рыжими волосами. Это не она ли на фото с Аленой?»
Ответ пришел через два часа.
«Привет! Да, это она. А что за долг? Она вроде замуж собралась, беременная.»
Вика чуть не выронила телефон. Она медленно, чтобы не спугнуть, напечатала ответ.
«Правда? А я и не знала! Поздравляю! А когда рожать-то?»
Подруга ответила не сразу. Видимо, что-то проверяла.
«Странно, она мне пару недель назад писала, жаловалась, что парень новый подвернулся неоткуда, а жить негде. Ни слова о ребенке. Но сейчас в ее статусе висит, что на третьем месяце. Хотя, по-моему, это для пиара. Она у нас такая, любит окрутить мужика на халяву. Удачи с долгом!»
Вика откинулась на спинку стула. В ушах шумело. Значит, так. Никакой беременности. Сплошной спектакль. Обман. Шантаж.
Она сидела так несколько минут, пытаясь совладать с яростью, которая подкатывала к горлу. Теперь она знала правду. Но как доказать это матери? Слепой, доверчивой матери?
На следующий день Катя решила подлить масла в огонь. За завтраком, когда Вика молча пила кофе, Катя снова завела свою шарманку.
— Лидия Петровна, а вы представляете, каким будет ваша комната, когда мы ее переделам в детскую? Я думаю, такие обои, с зайчиками… И кроватку белую, как в журнале. Гоша уже обещал.
— Это моя комната, Катя, — холодно заметила Вика, не глядя на нее. — И переделывать ее в что бы то ни было никто не будет.
— Вика, ну как вы можете быть такой жестокой! — Катя сделала свои глаза круглыми и невинными. — Речь о ребенке! Вашем племяннике! Или вы хотите, чтобы он в коридоре рос?
— Я хочу, чтобы меня не считали идиоткой, — отрезала Вика, вставая и унося свою чашку в раковину.
— Что ты опять на нее наезжаешь? — заворчал Гоша, не отрываясь от телефона.
— Я просто мечтаю о счастье для нашей семьи! — голос Кати задрожал, но Вика уловила в нем фальшивые нотки. — А ваша сестра видит во мне только угрозу! Я же ничего плохого не хочу! Только покой и уют!
— Покой и уют? — Вика резко обернулась. Ее терпение лопнуло. — Ты пришла в чужой дом, врешь всем в глаза и требуешь себе долю! Какой еще уют?!
— Я не вру! — Катя вскочила, прижимая руки к животу в уже заученном жесте. — Как ты можешь! У меня же под сердцем ребенок!
— Ребенок? — Вика засмеялась, и смех ее был сухим и злым. — А покажешь-ка ты нам этого ребенка? Хоть какое-нибудь доказательство? Узи? Справку от врача? Хоть что-нибудь, кроме твоих театральных поз!
Лидия Петровна ахнула.
— Вика, что ты говоришь!
— Правду, мама! Никакой беременности нет! Это все ложь, чтобы выманить у нас прописку!
— Это ложь! — завизжала Катя, и на этот раз в ее голосе прозвучала настоящая истерика. — Ты травишь меня! Ты хочешь извести меня и моего нерожденного ребенка!
Гоша в ярости вскочил, его стул с грохотом упал на пол.
— Заткнись, стерва! Я тебя за такие слова!
Он сделал шаг к сестре, его лицо было искажено злобой. Лидия Петровна, побледневшая как полотно, бросилась между ними.
— Дети, перестаньте! Ради Бога!
— Она травит мою невесту! Она издевается над Катей! — орал Гоша, пытаясь отодвинуть мать.
— Она врет, мама! Она не беременна! Пойми же! — кричала в ответ Вика.
Катя рыдала в голос, притворно вздрагивая плечами.
Шум, крики, визг — все смешалось в оглушительном хаосе. И вдруг Лидия Петровна, все еще пытаясь разнять детей, странно вздохнула, ее глаза округлились от удивления и боли. Она схватилась за грудь и медленно, как подкошенная, начала оседать на пол.
— Мама! — крик Вики прозвучал как вопль ужаса.
Гоша замер с раскрытым ртом. Даже Катя на секунду прекратила свои рыдания.
Лидия Петровна лежала на полу, тяжело и прерывисто дыша, ее лицо стало землистым.
— Скорая! — закричала Вика, бросаясь к телефону. — Гоша, скорей, вызывай скорую!
Но Гоша не двигался, глядя на мать с ошеломленным, почти детским испугом. Вика сама набрала номер, трясущимися руками диктуя адрес.
Она упала на колени рядом с матерью, гладя ее холодную руку.
— Мамочка, держись… Все будет хорошо, держись…
Она подняла глаза и встретилась взглядом с Катей. Та стояла в стороне, и на ее лице не было ни капли испуга или сочувствия. Лишь холодное, довольное любопытство. А в уголках ее губ играла та самая, едва заметная улыбка.
В эту секунду Вика поняла — для этой девушки они все были просто помехой на пути к заветной прописке. И первая жертва уже пала.
Больничная палата встретила Вику стерильным запахом хлорки и тишиной, нарушаемой лишь мерным пиканием аппарата. Лидия Петровна лежала на белой подушке, казавшейся еще белее на фоне ее осунувшегося, серого лица. Прожилки на веках были синими и тонкими, как паутинка. Она спала, и даже во сне ее пальцы судорожно сжимали край одеяла.
Вика сидела на стуле у кровати, не в силах оторвать взгляд от матери. Чувство вины жгло ее изнутри. Она винила себя за ту сцену, за свои слова, которые, словно молот, ударили по самому слабому месту матери — ее семье.
Когда Лидия Петровна медленно открыла глаза, ее взгляд был мутным и неосознающим. Он блуждал по потолку, пока не нашел лицо дочери.
— Викуша… — прошептала она беззвучно.
— Я здесь, мама. Все хорошо. Ты в больнице. У тебя был гипертонический криз. Врачи говорят, что все под контролем, но нужен покой. — Вика взяла ее холодную руку в свои.
— Гоша… — в глазах матери вспыхнула тревога. — Где Гоша? С ним все в порядке?
Вика сжала губы. Даже здесь, на больничной койке, ее первая мысль была о нем.
— С ним все в порядке, мама. А вот с тобой — нет.
Она помолчала, выбирая слова. Медсестра, зашедшая проверить давление, ненадолго прервала их. Когда они снова остались одни, Вика наклонилась ближе.
— Мама, мне нужно тебе кое-что сказать. То, что я не могла доказать раньше. Катя не беременна.
Лидия Петровна попыталась отрицательно покачать головой, но слабость не позволила.
— Не надо… опять…
— Это не догадки, мама. Это правда. У нее нет ни одной справки, ни одного УЗИ. Ее же подруга в соцсетях подтвердила, что две недели назад Катя жаловалась на нового парня и на то, что жить негде. Ни слова о ребенке. Это спектакль. Она и Гоша нас просто используют.
Она говорила тихо, но каждое слово падало, как камень, в тишину палаты. Лидия Петровна смотрела в потолок, и по ее щекам из уголков глаз медленно поползли слезы. Они были беззвучными, от этого еще более страшными.
— Зачем? — выдохнула она. — Зачем ему это? Зачем так обманывать родную мать?
— Чтобы получить прописку, мама. А потом, возможно, и долю в квартире. Они думают, мы с тобой — слабаки, которые сдадутся под давлением.
Дверь в палату скрипнула. На пороге стоял Гоша. Он был бледен, всклокочен, и от него пахло перегаром.
— Мам… как ты? — он неуверенно шагнул вперед.
Лидия Петровна отвернулась к стене. Плечи ее задрожали.
— Уходи, — тихо сказала Вика, не глядя на брата.
— Я пришел к маме! Не тебе указывать! — он попытался пройти к кровати, но Вика встала, преградив ему путь.
— Ты сделал достаточно. Ты и твоя… невеста. Хочешь посмотреть, к чему привел твой спектакль?
— Какой спектакль? О чем ты? — в его голосе прозвучала фальшивая нота.
— О беременности Кати, Гоша. Ее не существует. И ты это прекрасно знаешь.
Глаза Гоша метнулись в сторону. Он пытался найти поддержку у матери, но та лежала, отвернувшись, и ее безмолвные слезы были красноречивее любых слов.
— Ты врешь! — выкрикнул он, но уже без прежней уверенности. — Ты просто ее ненавидишь!
— Ненавижу? Да мне ее жаль! Она, как и ты, думает, что можно все получить по-легкому. Но слушай сюда, Гоша. Пока я жива, никакой прописки ей не видать. Никакой. Ты понял? Ты довел мать до больницы из-за своей жадности и глупости. Хочешь добить ее окончательно?
— Я ничего не делал! Это ты все устроила! Ты скандалистка! — он уже почти кричал, привлекая внимание из коридора.
В этот момент в палату вошла Катя. Она была бледна, но собрана. На ней была та же маска невинной жертвы.
— Гоша, не кричи, здесь же больные, — она бросила взгляд на Лидию Петровну, и в ее глазах не было ни капли сочувствия, лишь холодная констатация факта. — Лидия Петровна, мы очень волнуемся за вас.
Мать медленно повернула голову. Ее глаза, наполненные слезами и болью, встретились с взглядом Кати.
— Убирайтесь, — прошептала она так тихо, что это прозвучало громче любого крика. — Убирайтесь вон… от меня… оба.
Гоша отшатнулся, словно его ударили.
— Мам…
— Я сказала, уходите! — это уже был не шепот, а полный отчаяния и боли крик. Лидия Петровна снова схватилась за грудь, и аппарат запищал тревожнее.
Вика бросилась к кнопке вызова врача.
— Вон! — закричала она брату и его подруге. — Вы добиваете ее! Вон отсюда!
Гоша, с помутневшим взглядом, позволил Кате увести себя из палаты. Та, уходя, обернулась на пороге. Ее взгляд скользнул по Вике, и на ее лице не было ни страха, ни раскаяния. Лишь ледяное, безразличное презрение. Маска окончательно упала.
Когда врачи успокоили мать и снова наладили аппаратуру, в палате воцарилась тяжелая тишина. Вика смотрела в окно на темнеющее небо. Она выиграла эту битву. Мать наконец увидела правду. Но цена победы была слишком высока. И Вика понимала — война еще не окончена. Гоша, ослепленный и обманутый, и Катя, холодная и целеустремленная, не отступят. Они просто выберут другую тактику.
Тишина в опустевшей квартире давила на уши. После больницы, где каждый звук был наполнен жизнью и страхом, здесь царила гробовая пустота. Вика прошла по комнатам, и ей везде чудились призраки недавнего скандала: вот здесь упала мама, тут стояла Катя с ее хищной улыбкой, здесь лежал опрокинутый стул Гоши.
Она не могла оставаться здесь одной. Мысли путались, сердце сжималось от тревоги. Нужен был план, а не просто эмоции. Нужен был специалист.
Через два часа она сидела в уютном, но строгом кабинете юриста Светланы Аркадьевны, подруги ее бывшей однокурсницы. Женщина с умными, внимательными глазами внимательно слушала сбивчивый рассказ Вики, изредка делая пометки в блокноте.
— Итак, — Светлана Аркадьевна отложила ручку. — Давайте структурируем. Квартира в долевой собственности. Вы, ваш брат и ваша мать — по 1/3. Прописать кого-либо без согласия всех собственников невозможно. Это первое и пока ваше главное оружие.
Вика с облегчением выдохнула, но юрист подняла палец, предупреждая.
— Однако. Есть нюансы. Если эта девушка, Катя, фактически проживает в квартире длительное время, ведет хозяйство, что-то оплачивает, пусть даже символически, она может начать претендовать на право пользования жилым помещением. Выписать ее через суд будет сложнее. Особенно, если у нее сложатся доверительные отношения с вашей матерью, и мать начнет выступать на ее стороне.
— Мама уже не на ее стороне, — с надеждой в голосе сказала Вика. — Она все поняла.
— Понимание и юридическая позиция — не всегда одно и то же. Под давлением, из-за жалости к будущему «внуку», ваша мать может смягчиться. А один голос «за» против двух «против» — уже серьезный рычаг для адвокатов вашего брата. Они могут начать давить на то, что вы ущемляете права фактически сложившейся молодой семьи.
Вика почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она думала, что ее несогласия достаточно. Оказалось, поле для маневра у Гоши и Кати было куда шире.
— Что же мне делать?
— Документировать все. Любые конфликты, любые попытки давления. Фиксировать, что девушка не вносит плату за коммунальные услуги, не участвует в расходах. Если возможно, собрать доказательства, что ее «беременность» — фикция. Это будет мощным козырем в суде, демонстрирующим недобросовестность их намерений.
Вика вышла от юриста с тяжелой головой, но с четким планом действий. Она чувствовала себя солдатом, готовящимся к осаде.
Вернувшись домой, она решила привести в порядок мамину комнату, пока та в больнице. Застелить свежее белье, протереть пыль. Возможно, это хоть немного отвлечет ее от мрачных мыслей.
Она зашла в комнату и машинально потянулась к маминой шкатулке, стоявшей на туалетном столике. Лидия Петровна хранила там небогатые украшения, но самые ценные для нее — скромную золотую цепочку, пару серег с фианитами, подаренных отцом на двадцатилетие свадьбы, и брошь в виде ландыша, доставшуюся от бабушки.
Вика открыла крышку. И замерла.
В бархатных отделениях для серег было пусто.
Она перебрала все содержимое, сначала медленно, потом лихорадочно, снова и снова. Нет. Серег с фианитами не было. Той самой пары, которую мама надевала только по самым большим праздникам и которую Вика помнила с детства.
Сердце упало. Она отшатнулась от шкатулки, прислонившись к стене. В ушах зазвучал ее же собственный голос, брошенный Гоше во время ссоры: «И куда делись мамины золотые сережки, которые она не могла найти на прошлой неделе?»
Тогда это была лишь колкость, удар в слепую. Теперь это оказалось пророчеством.
Она бросилась в свою комнату, к ноутбуку. Руки дрожали. Она открыла браузер и вбила в поиск название ювелирного магазина, который был ближе всего к их дому. Нашла номер телефона.
— Здравствуйте, — голос ее срывался. — Меня зовут Виктория. Моя мать, Лидия Петровна, возможно, сдавала вам пару золотых серег с фианитами, недавно. Не могли бы вы проверить?
Девушка на том конце провода попросила подождать. Каждая секунда тянулась мучительно. Вика смотрела в экран, не видя его, представляя, как Гоша или Катя крадутся в мамину комнату, чтобы вытащить и продать последнее, что осталось от отца.
— Да, — раздался голос в трубке, заставив ее вздрогнуть. — Такие сережки были сданы позавчера. Молодой женщиной. По паспорту — Екатерина В. Выкуп возможен в течение месяца при наличии чека и вашего паспорта.
Вика молча положила трубку. Она не плакала. Слез не было. Была только каменная, холодная ярость. Они не просто враги. Они воры. Они плюют на память, на чувства, на все. Они готовы разобрать дом по кирпичикам, лишь бы получить свое.
Она подошла к окну и смотрела на темнеющий двор. Теперь это была не просто война за метры. Это была война за память отца. За честь матери. И она понимала — пощады не будет ни с одной, ни с другой стороны.
Три дня Вика двигалась как автомат. Навестить маму в больнице, сделать самые необходимые дела по работе, вернуться в пустую квартиру и сесть за ноутбук. Но теперь это был не побег от реальности, а методичная, целенаправленная работа. Ярость сменилась холодной, острой решимостью. Они подняли руку на память об отце. Теперь она не будет сдерживаться.
Она создала новую, тщательно продуманную легенду. Ее звали Алина, она была старой подругой Кати из другого города, которая случайно нашла ее через общих знакомых и хотела восстановить связь. Профиль был заполнен безликими, но правдоподобными фотографиями, сделаны были репосты музыки, которую, судя по странице Катиной подруги Алены, та могла слушать.
Первым делом она написала Алене.
«Привет! Это Алина, мы с Катей в пионерском лагере «Орленок» вместе были в 2009-м! Не верится, что нашла ее! Говорят, она замуж собралась? Прям не могу нарадоваться за нее!»
Ответ пришел быстро. Алена, видимо, любила поболтать.
«Привет! Ого, из детства! Да, она с Гошей, кажется. Но что-то они не особо афишируют. Катя как-то сказала, что он не подарок, вечно пьяный и без работы, но квартиру у них хорошую пропиарить можно».
Вика сжала кулаки. Уже теплее. Она продолжила виртуальную игру, выуживая детали: где Катя любила тусоваться, как ее звали прошлые парни, в каких местах она работала. Алена оказалась кладезем информации.
Следующей целью стал бывший парень Кати, тот самый, о котором упоминала подруга. Его звали Сергей, и найти его оказалось несложно — он был владельцем небольшого автосервиса на окраине города. На этот раз Вика действовала иначе. Она набрала номер с телефона.
— Алло, Сергей? — она постаралась сделать голос деловым и немного уставшим. — Вас беспокоит Виктория, я представляю интересы сети ювелирных магазинов. К нам поступили на комиссию золотые серьги, сданные гражданкой Екатериной В. При проверке базы данное изделие числится в розыске. Вы были упомянуты как лицо, которое может подтвердить некоторые обстоятельства дела.
На том конце провода воцарилось молчание.
— Какие еще обстоятельства? Я с этой Катей давно не общался.
— По нашей информации, вы состояли в близких отношениях. Нас интересует, не предлагала ли она вам ранее приобрести или сдать в ломбард ювелирные изделения, не принадлежавшие ей? Это поможет закрыть более старое дело о серии краж.
Это была рискованная ложь, но она сработала. Сергей, не желая впутываться в историю с краденым, начал говорить.
— Да она вечно крутилась вокруг денег! Однажды пыталась впарить мне кольцо, говорила, от бабушки осталось, а потом выяснилось, что она его у предыдущего парня стащила. Я тогда сразу с ней порвал. Мошенница она, а не девушка. И судимость у нее была, кажется, за что-то мелкое, но вранье. Лгать — ее второе имя.
Судимость. Мошенничество. Это было уже серьезно. Вика поблагодарила его и положила трубку, ее руки дрожали от волнения. Теперь у нее было оружие.
Следующий шаг был самым трудным и самым дорогим. Она нашла контакты частного детектива, рекомендованного ее юристом. Встреча была краткой и деловой. Она изложила суть: нужно было проследить за Гошей, выяснить его реальные связи, найти слабые места.
— У вас есть какие-то предположения? — спросил детектив, немолодой мужчина с спокойным, внимательным взглядом.
— Он много времени проводит вне дома, говорит, что ищет работу. Но денег от этого не прибавляется. И… у него странный запах от одежды иногда. Не перегар, а что-то химическое, резкое. Как будто клей или краска.
Детектив кивнул, ничего не комментируя.
Через четыре дня он прислал первый отчет. И он был шокирующим. Гоша не искал работу. Он проводил дни в квартире своей настоящей девушки, женщины по имени Ира, которая работала парикмахером в соседнем районе. Фотографии, сделанные скрытой камерой, не оставляли сомнений: они вместе ходили в магазин, целовались у подъезда, и Гоша выглядел на них расслабленным и счастливым. Катя, судя по всему, была для него лишь инструментом, такой же разменной монетой, как и они с матерью.
Последний звонок от детектива прозвучал для Вики как гром среди ясного неба.
— Что-то интересное по поводу запаха, который вы упомянули. Ваш брат был замечен в подъезде дома на Проспекте Строителей, где известны точки по продаже и употреблению наркотических веществ. Конкретно — ингаляционных растворителей. Я не могу утверждать, что он потребитель, но его визиты туда носят регулярный характер.
Все пазлы сложились в ужасающую картину. Гоша не просто был слабым и манипулируемым. Он был химически зависим. И его связка с Катей — мошенницей с судимостью — была не случайной. Они использовали друг друга, а их общей добычей должна была стать квартира.
Вика распечатала все собранные материалы: скриншоты переписки с Аленой, распечатку звонка с Сергеем, фотографии Гоши с Ирой, сухую, лаконичную справку детектива. Она аккуратно сложила их в плотную папку.
Она сидела за кухонным столом и смотрела на эту папку. Внутри нее была разрушенная жизнь ее брата, доказательства его падения и предательства. Не было чувства триумфа. Была лишь тяжелая, ледяная пустота. Она держала в руках не просто компромат. Она держала бомбу, которая должна была разнести вдребезги и так уже треснувшую семью.
Но выбора у нее не было. Это была война, и на кону была не только крыша над головой, но и жизнь ее матери.
Она провела рукой по гладкой обложке папки. Завтра будет решающий день. Завтра маму выписывают из больницы.
Утро было тихим и солнечным. Вика привезла маму из больницы. Лидия Петровна двигалась медленно, осторожно, словно боялась расплескать остатки своих сил. Она молча прошла в свою комнату и прилегла, глядя в окно. Атмосфера в квартире была зыбкой, как перед грозой.
Вика поставила на кухне чайник. Ее взгляд упал на плотную папку, лежавшую на столе. Сердце заколотилось. Она положила ладонь на картонную обложку, чувствуя под пальцами очертания распечаток и фотографий. Это было ее оружие. Горькое и тяжелое.
Чайник еще не успел закипеть, когда в прихожей щелкнул замок. Послышались голоса — нахальный, бодрый голос Кати и сдавленное ворчание Гоши. Они вошли в квартиру, как в свою собственную.
Гоша, увидев сестру на кухне, нахмурился.
— Мама где?
— В своей комнате. Отдыхает, — спокойно ответила Вика. — А мы с тобой пока поговорим. И Катя тоже.
— Опять начинается? — Катя сделала свое обычное театральное движение, прикрывая ладонью живот. — Лидия Петровна только из больницы, а вы уже за свое?
— Да, за свое, — Вика взяла папку со стола и прошла в гостиную. — Присаживайтесь. Это надолго.
Гоша и Катя переглянулись, но послушно уселись на диван. Вика села напротив, положив папку на колени.
— Я хочу дать вам последний шанс, — тихо начала она. — Уйти самим. Собрать вещи Кати и больше никогда здесь не появляться.
Гоша фыркнул.
— Ты с чего это взяла? Мы никуда не уходим. Это мой дом.
— Твой дом? — Вика открыла папку и вынула первую фотографию. Она скользнула по столу к Гоше. — А это кто?
Гоша взглянул и побледнел. На снимке он и парикмахерша Ира целовались у подъезда.
— Это… Это не то, что ты думаешь! — выпалил он.
— Я думаю, что это твоя настоящая девушка, — холодно сказала Вика. — А Катя для тебя что? Просто инструмент, чтобы выпросить у мамы прописку и долю?
Катя резко повернулась к Гоше, ее глаза сверкнули.
— Что это значит?
— Подожди, Кать, я все объясню! — он заерзал на диване.
— Не стоит, — перебила Вика. Она вынула листок с распечаткой переписки. — Ваша подруга Алена все уже объяснила. О том, что Гоша «не подарок», но квартиру «можно пропиарить». Ее слова.
Катя сжала губы, ее наигранная нежность начала испаряться.
— А это, — Вика положила следующий листок, — воспоминания вашего бывшего парня, Сергея. О том, что вы неоднократно пытались продать ему краденые вещи. И о вашей судимости за мошенничество. Катя, или как вас там, я не уверена, что Катя — ваше настоящее имя.
Лицо Кати исказилось злобой. Маска окончательно упала.
— Ах ты стерва! — прошипела она.
— Это еще не все, — Вика выложила на стол заключение частного детектива. — Мой брат, помимо того, что использует вас, Катя, еще и регулярно посещает наркопритон на Проспекте Строителей. Ингаляционные растворители. Вот адрес и расписание его визитов.
Гоша вскочил с дивана, его лицо перекосилось от ярости и страха.
— Ты следила за мной? Ты сумасшедшая!
В этот момент в дверном проеме гостиной возникла Лидия Петровна. Она стояла, держась за косяк, и лицо ее было страшным в своем безмолвном отчаянии.
— Мама… — Гоша бросился к ней. — Это все ложь! Она все придумала!
— Ложь? — голос Вики зазвенел. Она достала последний документ — квитанцию из ломбарда. — А это тоже ложь? Сережки мамы, подаренные отцом, ты тоже считаешь ложью? Их сдала твоя «невеста», Катя!
Лидия Петровна медленно подошла к столу, взяла в руки квитанцию. Ее пальцы дрожали.
— Мои серьги… — она подняла глаза на Гошу, и в них не было ни капли прежней материнской жалости. — Ты… ты продал память о своем отце? Ради чего? Рази этой… этой…
Она не нашла слов, лишь с отвращением посмотрела на Катю.
Катя встала. Вся ее притворная слабость исчезла. Она была как голодная, загнанная в уголная хищница.
— А вы все тут такие святые! — ее голос стал визгливым и злым. — Вы смотрите на меня сверху вниз! А сами что? Зажравшиеся ничтожества в своей трешке! Я хотя бы честно борюсь за свое место под солнцем! А вы… вы просто мусор, который боится его потерять!
— Заткнись! — зарычал на нее Гоша. — Это ты все испортила!
— Я?! — она расхохоталась ему в лицо. — Это ты, тряпка безвольная, не смог даже свою семью убедить! Я тебе все разжевала, осталось только в рот положить, а ты и этого не смог! Ты ни на что не годен! Нищий, наркоман, подстилка!
Она выкрикивала эти слова, и с каждым из них Гоша словно сдувался, превращаясь в жалкое, испуганное существо. Он смотрел на мать, на сестру, на Катю и, кажется, впервые видел себя со стороны. И этот вид был ужасен.
— Вон, — тихо сказала Лидия Петровна. Она не кричала. Ее голос был безжизненным и окончательным. — Вон из моего дома. Оба. И чтобы я вас больше никогда не видела.
Гоша, не говоря ни слова, потупив взгляд, побрел к своей комнате, чтобы собрать вещи. Катя, швырнув в его сторону уничтожающий взгляд, схватила свою сумку и, не глядя ни на кого, вышла в прихожую. Хлопок входной двери прозвучал как приговор.
Через пятнадцать минут Гоша, сгорбленный, с рюкзаком за плечами, вышел из комнаты. Он прошел к выходу, не поднимая глаз. На пороге он остановился.
— Мама… — он попытался что-то сказать.
Лидия Петровна отвернулась и закрыла лицо руками.
Он вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком.
В квартире воцарилась тишина. Тишина после битвы. Вика смотрела на мать, сидевшую в кресле с безучастным видом. Она подошла, опустилась на колени и обняла ее. Лидия Петровна не плакала. Она была пуста.
Война была выиграна. Враг изгнан. Но пахло в доме не победой, а пеплом. Пепел был горьким и едким. Он въелся в стены, в мебель, в самые стены этой когда-то счастливой квартиры. И Вика понимала — этот запах будет преследовать их всегда.