Я удобно устроился в купе, рассчитывая на редкую удачу — ехать одному.
Разложил книгу, достал чай в термокружке, уже предвкушая спокойную ночь в дороге.
Но в следующую минуту дверь купе распахнулась так резко, будто её выбили.
На пороге возникла женщина лет сорока пяти, плотного телосложения, с красным лицом после быстрой ходьбы. В руках — огромное металлическое ведро, аккуратно накрытое кусочком ткани.
— Ну всё, доехали! — объявила она, вваливаясь внутрь и ставя ведро прямо на стол.
Крышка дрогнула, раздалось тихое «тук-тук-тук», как будто внутри кто-то стучал.
Я насторожился.
— Эм… а что у вас там?
Женщина гордо всплеснула руками, будто речь шла о бриллиантах:
— Яйца! Домашние! Сто штук! Везу сестре, она в городе таких не купит.
Запах уже начал расползаться по купе — смесь сырости, птицы и чего-то подозрительно сероводородного.
Мои мечты о спокойной поездке испарились быстрее, чем свежий воздух в купе.
Ведро как центр вселенной
Она не просто поставила ведро — она объявила ему место у меня на столе, как будто тот стол специально создан под домашнюю продукцию.
— Ставлю здесь, — сказала женщина деловито. — Так удобнее, я потом быстро достану. Если что — вы меня поймёте, да?
Я кивнул, стараясь сохранить спокойствие, — понимание у меня было, но не до такой же степени. Ведро заняло почти весь стол: боком касалось моей кружки, кусок ткани свисал и чуть-чуть зацеплял мою книгу. Каждое движение женщина сопровождала тихим «тук-тук», проверяя, целы ли яйца.
— Осторожно с ним, пожалуйста, — спросила я вежливо, — у меня тут документы лежат.
Она лениво махнула рукой:
— Документы — это бумажки. Яйца — это жизнь. Вы же понимаете, да?
Через час в купе подсели други пассажиры, а ведро стало центром комментируемых событий: кто-то из соседей заглядывал и просил парочку «в подарок», кто-то аккуратно фотографировал «экзотику», а хозяйка с важным видом отвечала всем и каждому.
Но постепенно в разговоры вкралась суетливость: женщина то и дело вставала, перешагивала через возложенную ткань, сгибалась, чтобы подпереть ведро, поправляла его край. Моя кружка пару раз едва не коснулась краёв — и в этот момент внутри возникло предчувствие: ведро будто неуклюже балансировало на грани.
Я следил глазами за каждой её перестановкой. Чем больше она двигалась, тем увереннее понимал: случайность — штука коварная. И где-то в глубине раздражения забурлила мысль: «а что если едва-едва — и всё пойдет вниз?»
Но я отмахнулся от неё — не хотелось выглядеть недружелюбным. Ведро же стояло, туго накрытое, и тишина в купе возвращалась. Только откуда-то в голове неотвязно звучало «тук-тук», как будто яйца уже считали шаги поезда.
Сюрприз с ароматом катастрофы
К ночи поезд уже шёл на скорости, покачивая купе так, будто проверял на прочность всё, что в нём плохо закреплено. Я давно предложил переставить ведро на пол — безопаснее, логичнее, да и стол нужен был мне хотя бы для чая.
— На пол? Вы что, не понимаете? — возмутилась женщина. — Оно же домашнее, его на пол нельзя! Пол — грязный! Тут микробы! А яйца чистые, только из-под курочек!
— Так и из-под курочек — это, знаете… тоже не стерильная среда, — осторожно заметил я.
— Мужчина, не учите меня, — отрезала она. — Я их с любовью собирала!
Она ещё раз с силой придвинула ведро ко мне, почти вплотную к ноутбуку, которым я пытался пользоваться. Присела, чтобы поправить ткань сверху — и поезд в этот момент резко дёрнуло на кривой.
Ведро покачнулось.
Она дёрнула его обратно, но не удержала равновесие, потянула за край стола… и едва не упала мне на колени.
— Вот видите? — сказал я, — оно нестабильно держится.
— Всё под контролем! — уверенно отмахнулась она, хотя внутри уже мелькнул страх.
Но контролем там и не пахло.
Через полчаса она решила «перебрать яйца, чтобы убедиться, что все целы».
Я попытался остановить:
— Может, не надо? Ночь, темно…
— Я быстро! — отрезала она и начала вытаскивать яйца по одному, приподнимая ткань.
Я увидел, как ведро плавно смещается к краю стола — миллиметр за миллиметром, незаметно для неё, но отчётливо для меня.
Я открыл рот, чтобы предупредить — и в этот момент поезд резко затормозил перед станцией.
Всё произошло сразу.
Женщина взвизгнула.
Ведро сдвинулось.
Крышка съехала набок.
И громким хлопком ведро слетело со стола.
Раздался звук, который невозможно забыть:
Шлёп — хрясь — плюх!
А после — волна запаха, от которой у всех в купе глаза заслезились.
Пару десятков яиц разбились прямо на ковровое покрытие вагонного пола, растеклись липкой жёлто-белой лужей.
Женщина стояла над этим бедствием, как хозяйка разрушенного царства, и произнесла трагическим шёпотом:
— Мои… мои домашние яйца…
А на меня посмотрела так, будто это я тайком дернул стоп-кран.
Вагон замер, готовясь к буре.
Скользкая истерика на весь вагон
Первой заговорила, конечно же, она — и не голосом виноватого человека, а тональностью прокурора:
— Это вы виноваты! Вы сглазили! Всё время бурчали, что ведро мешает! Негативом дышали! Вот и упало!
Я моргнул. Не ожидал, что буду обвинён в телекинезе посредством недовольного вздоха.
— Простите, — сказал я устало, — но я предупреждал, что оно упадёт.
— Предупреждал!.. — передразнила она. — Мужчина должен помогать женщине, а вы только и делали, что смотрели сверху вниз!
Она попыталась поднять ведро — но оно уже было наполовину в липкой яичной каше. Подскользнулась, схватилась за мой рукав, и часть этой смеси щедро перелилась на проход.
Запах стал тотальным.
Не просто неприятным — а убийственно тёплым, серо-желтковым, таким, что люди начали открывать занавески, пытаясь хоть как-то проветрить купе.
С верхней полки возник мужик в майке:
— Женщина, может, вы прекратите превращать купе в курятник? Люди спят!
Другой пассажир в коридоре, почуяв аромат, поморщился:
— Это что — курица умерла или бомба тухлая?
Женщина распалилась:
— А вот не ваше дело! Это мои яйца, мои правила! Все должны с пониманием относиться, я везу для семьи!
— А мы чем провинились? — хмыкнул мужчина. — Семья у вас есть, а совесть нет.
Она всплеснула руками, разводя вокруг себя ещё больший липкий хаос, и попыталась — внимание — собрать руками разбитые яйца обратно в ведро.
— Оно же ещё пригодное! — шептала она, как заклинание. — Я помою, всё будет хорошо…
Но картина была апокалиптической: скользко, пахнет, по полу течёт жёлтая река, скорлупа трещит под ногами.
— Может, хотя бы тряпку возьмёте? — предложил я.
Она вскинулась:
— Ах, вы ещё и командуете! Вы должны были помочь сохранить, а теперь учите, как убирать! Сами и убирайте, раз такой умный!
— Это вы уронили ведро. И на моём столе, к слову, — заметил я, пока пассажиры начали хихикать.
В этот момент в купе появилась проводница. Она вошла — и замерла.
Её взгляд прошёл путь: пол → яйца → ведро → женщина → я.
— Что здесь происходит? Почему в вагоне запах… как на птицефабрике?
Все разом посмотрели на счастливую обладательницу домашнего фермерского «сокровища».
Чистая правда и липкий урок
Проводница, оценивая масштаб бедствия, закрыла глаза на секунду, словно молилась о терпении — и только потом заговорила:
— Так, гражданочка. Первое: убираете всё сами. Второе: ведро — в тамбур. Третье: если запах не исчезнет — составлю акт о порче имущества вагона и передам на станцию. Штрафы — очень реальные. Понятно?
Женщина вспыхнула, словно её облили кипятком:
— Я?! Одна?! Убирать?! А почему не он?! Он сглазил, он негативил!
Проводница обернулась ко мне:
— Молодой человек, вы ведро трогали? Роняли?
— Нет, — честно ответил я. — Только предлагал переставить.
— Всё ясно, — сухо резюмировала проводница. — Убирает тот, кто устроил курятник. Или идём оформлять документы. Выбирайте.
Женщина попыталась найти поддержку взглядом — но люди отворачивались.
Ещё вчера она бы нашла сочувствие, но теперь — только никому не нужная драма и сильный запах.
Понимая, что она загнала себя в угол, женщина всё-таки взяла бумажные полотенца, которыми проводница щедро снабдила её, и уныло принялась вытирать липкую жёлтую катастрофу с пола, стола и… собственных брюк. Каждый её жест сопровождался тихими всхлипами и бормотанием о «злобных людях без сердца».
Когда пол наконец перестал блестеть яичной глянцевой коркой, проводница вынесла ведро в тамбур, оставив крышку приоткрытой — чтобы запах выветривался туда, а не в купе.
К утру женщина выглядела так, будто сама прокатилась в ведре вместе с яйцами: смятая, уставшая, злость испарилась, осталась только обида и стыд. На станции она вышла первой, даже не взглянув в сторону купе.
Пока она спускалась по ступенькам вагона, я заметил — ведро она держала с осторожностью, уже не как корону, а как бомбу замедленного действия. И впервые за всю поездку — на полу.
Пожилая пассажирка, двигаясь к выходу, тихо сказала мне:
— Видите, сынок, иногда яйцо должно разбиться, чтобы человек понял: не всё в жизни держится только на “мне удобно”.
И она была права.
Иногда вселенная бьёт не по яйцам — а по самолюбию.
Чтобы человек перестал считать, что его «домашнее» право важнее комфорта всех остальных.
Ведь уважение к людям начинается не с того, что ты привёз сто яиц,
а с того, что умеешь не разбить терпение тех, кто рядом.