История о том, как Артём чинил чайник.
Жизнь Артёма напоминала его любимый чайник — некогда блестящий, с позолотой и веселым свистком, а теперь он протекал, сипел и наотрез отказывался кипятить воду до конца. Так и Артём: некогда перспективный иллюстратор, а теперь рекламный менеджер, просиживающий штаны в душном офисе. Его мечты о персональной выставке тихо пылились на антресолях его сознания, рядом с детской акварелью, на которой было изображено синее солнце.
Однажды утром чайник, с которым он делил свои одинокие вечера, окончательно скончался, выплюнув последний пар и оставив Артёма с холодной водой и ощущением полного краха. Выбросить? Рука не поднялась. И тогда он, движимый смутным порывом, понес его в мастерскую «У Семёныча».
Мастерская оказалась пещерой Али-Бабы, заваленной сломанными часами, дребезжащими радиоприемниками и запахом паяльной кислоты. Семёныч, мужчина с седыми усами и глазами, в которых жила спокойная усмешка, выслушал бормотание Артёма о протечке и свисте.
«Проблема не в том, что он течет, — мудро изрек Семёныч, разбирая чайник на части. — Проблема в том, что он забыл, как петь. Весь пар уходит в дыру, вот он и сипит от обиды».
Артём фыркнул. Говорящие чайники были ему не нужны.
«Ладно, оставь на сутки. Придешь завтра», — сказал Семёныч, доставая крошечный паяльник.
На следующий день Артём застал старика за странным занятием. Семёныч, надев на голову старую каску с фонариком, пытался припаять отвалившуюся ножку к фигурке танцующего слона из папье-маше.
«Внучка делала, — пояснил он, заметив недоумение Артёма. — Танцевать не может — и жизнь не мила. Не могу я на это смотреть».
Это было так трогательно и нелепо, что Артём впервые за долгие дни рассмеялся. Настоящим, легким смехом.
Пока Семёныч возился со слоном, Артём разглядывал мастерскую. Повсюду висели цитаты, написанные корявым почерком на обрывках картона. Одна привлекла его внимание: «Самая большая дыра — не в чайнике, а в душе, когда из нее уходит пар твоих желаний».
Вечером, вернувшись домой с уже целым чайником, Артём не включил телевизор. Он подошел к антресолям и достал папку со своими старыми рисунками. Там было то самое синее солнце. Он помнил, как учительница сказала: «Солнце не может быть синим!» А он ответил: «А если оно грустное? Оно ночью плакало, а утром высохло и стало синим».
Он сел и начал рисовать. Грустное синее солнце, которое обогревало планету, где чайники поют оперу, а мастера Семёнычи чинят сломанные мечты. Он рисовал всю ночь, и по мере того, как на листе рождался новый мир, его собственная грусть превращалась в странное, бодрящее волнение. Чайник на кухне весело свистел, и ему вторил свист паяльника в его душе, заделывающий трещины.
Семёныч, увидев его новую работу через неделю, хмыкнул: «Вот видишь? Починил. И не только чайник».
Вывод:
- Грусть, как протечка в чайнике, часто указывает на то, что мы перестали делать то, что заставляло наш внутренний свисток петь. Мы пытаемся латать дыры повседневности, забывая о сути — о паре, о движении, о смысле. Но иногда стоит заглянуть к своему «внутреннему Семёнычу» — той части души, что умеет чинить главное, находя мудрость в нелепом, а смех — в печали. И тогда оказывается, что для вдохновения не нужно искать что-то новое. Достаточно просто починить старое, дать себе право снова захотеть свистеть, пусть даже синим солнцем на белой бумаге.