— Кто вообще знал, что она оставила завещание?
— Я — нет.
— А ты, Марина?
Я стояла у окна гостиной, глядя на тихий двор: старый клён, скамейка под ним, чугунный фонарь у подъезда. В этом доме бабушка жила сорок лет. На подоконнике до сих пор стояла её фарфоровая чашка с трещиной по краю — та самая, из которой она пила утренний кофе.
— Я жила с ней последние три года, — сказала я. — А вы?
Пятеро племянников переглянулись. В комнате пахло ванилью, старыми книгами и лавандой — запахом её шкафа, где она хранила письма и шерстяные носки.
Квартира — на третьем этаже дореволюционного дома в центре города. Две комнаты, кухня с окном на двор, высокие потолки, паркет, который скрипел под ногами, как будто что-то хотел сказать. Бабушка называла его «домом с памятью».
Я переехала к ней после развода. Не потому что просила — она просто открыла дверь, поставила чайник и сказала: «Постелишь в спальне».
Три года мы жили вдвоём. Я работала удалённо, она — сидела у окна с вязанием и рассказывала про юность, про первую любовь, про то, как в шестидесятом году купила себе шубу на всю зарплату. Я слушала. Иногда — всерьёз, иногда — сквозь усталость. Но слушала.
Они — нет.
Ни звонков. Ни поздравлений. Ни «как дела?» в день рождения. Только раз — два года назад — один из них, Роман, написал: «Привет, тётя, одолжишь пять тысяч?». Бабушка перевела. Больше не писал.
А теперь все пятеро — в её гостиной, будто имеют право.
— Ну, документы где? — спросил Артём, самый старший. Высокий, в дорогих кроссовках, будто пришёл на встречу, а не в дом, где лежит ещё её халат на спинке кресла.
— У нотариуса, — ответила я. — Завтра читают завещание.
— И что там? — вмешалась Лиза, сестра-близнец Романа. Ногти красные, голос — как будто жуёт жвачку. — Квартира делится поровну?
— Не знаю.
— Как это — не знаешь? Ты же жила с ней!
Я посмотрела на неё. На её лакированные туфли, оставившие следы на паркете у двери. Бабушка этот паркет мыла каждую неделю, стоя на коленях.
— Я жила с ней. А вы — нет.
Тишина повисла, как пыль в солнечном луче.
Квартира дышала. Скрипели половицы, потрескивал радиатор, на кухне тикали старинные часы с кукушкой — подарок отца бабушки. Она говорила, что дом помнит тех, кто в нём живёт.
Я прошла на кухню, налила воды. В шкафу — её банки с вареньем, сушёной мятой, солью в трёх видах. На стене — распечатанное фото: я и она на балконе, я держу чашку чая, она — улыбается. Ей было семьдесят девять.
— Ты всё это забрать хочешь? — раздался голос за спиной. Роман.
— Это её вещи.
— Ну и что? Мы тоже племянники.
— Племянники — не в бумагах.
Он фыркнул.
— Ты просто хочешь квартиру себе оставить.
Я поставила стакан. Вода дрожала.
— Я хочу, чтобы её помнили как человека. А не как источник наследства.
На следующий день — у нотариуса. Пятеро племянников, я, пожилая женщина в очках — представитель нотариальной конторы.
Завещание оказалось коротким.
Бабушка оставила двушку мне.
Всё остальное — фотоальбомы, посуду, книги, даже старую швейную машинку — просила разделить между всеми, «чтобы хоть что-то помнили».
Артём встал первым.
— Это незаконно. Она не в себе была.
— Завещание заверено, — сказала нотариус. — И подписано за месяц до… ухода.
— Она могла ошибаться!
— Она знала, кто приходил, — тихо сказала я. — А кто — нет.
Лиза резко встала, схватила сумку.
— Ну и держи свою халупу. Нам не нужна эта помойка.
Они вышли. Один за другим. Роман на пороге обернулся:
— Ты ей голову запудрила.
Я не ответила.
Дома я долго сидела в гостиной — в том самом кресле, где бабушка вязала. За окном стемнело. На балконе пахло геранью.
Потом пошла в шкаф. Достала пять конвертов. В каждый положила по фото: бабушка в саду у дачи, бабушка с котом Васькой, бабушка у моря (единственный отпуск в жизни), бабушка за швейной машинкой, и — последнее — бабушка у этого самого окна, с чашкой кофе.
На каждом конверте написала имя.
Через неделю пришёл Артём. Один.
— Я… просто посмотреть, — сказал он, стоя у двери.
Я впустила. Он прошёл в гостиную, остановился у окна.
— Она здесь каждое утро сидела?
— Да. С семи до восьми. Пила кофе. Смотрела на клён.
Он молчал. Потом потрогал край подоконника.
— Я помню, как в детстве приезжал. Она мне пряники давала.
— Это было двадцать лет назад.
— Я знаю.
Он постоял ещё немного. Потом достал из кармана ключи от машины.
— Я… не буду оспаривать.
— Почему?
— Потому что ты — единственная, кто остался с ней.
Я кивнула. Не сказала «спасибо». Просто кивнула.
Сейчас я живу в этой квартире. По утрам пью кофе у окна. Клён шелестит листьями.
Конверты с фотографиями лежат в ящике комода. Пока никто не забрал.
Но дверь я не запираю на замок.