— Нет, ты только послушай! Ты просто послушай, что она говорит!
Даша устало откинулась на спинку стула, прикрыв глаза. Телефон в руке её мужа, Пети, казалось, шипел, как разъяренная змея. Он держал трубку на расстоянии вытянутой руки, включив громкую связь, и по кухне разносился высокий, требовательный голос свекрови, Раисы Олеговны.
— ...и я не понимаю, Дашенька, что тут такого? Свадьба у людей! У Светланы, племянницы твоей, можно сказать! Петя ей как брат старший! И мы должны что, с кастрюлькой эмалированной прийти? Позориться? Я сказала Светочке: «Не волнуйся, Петя с Дашей у нас люди небедные, они понимают, что такое молодая семья». Они же в Москву не с пустыми руками ехали!
Даша открыла глаза и посмотрела на мужа. Петя, крупный, румяный мужчина в вечно слегка помятой рубашке сотрудника ГАИ, виновато улыбался и пожимал плечами, мол, «ну что я могу поделать, мама». Его вечная веселость сейчас казалось Даше верхом идиотизма.
— Раиса Олеговна, — Даша взяла себя в руки, её театральный, поставленный голос мгновенно перекрыл визг свекрови. — Мы очень рады за Светлану. Но мы еще даже не получили приглашения.
— Ой, приглашения! — фыркнула свекровь. — Какие формальности, Даша! Я тебе голосом приглашаю! Через две недели, в субботу. Ресторан «Золотой Колос» у нас в Рязани. Так вот, я о деле. Света с Игорем уже всё распределили. Вы же знаете, как сейчас тяжело начинать...
Даша снова прикрыла глаза. Она знала, что сейчас будет. Это была их семейная традиция. Родня мужа, обитавшая в Рязани и окрестностях, воспринимала Петю и Дашу не как семью, а как филиал благотворительного фонда «Московские возможности». Каждое событие — будь то юбилей, крестины или, как сейчас, свадьба — превращалось в тщательно спланированный сбор средств.
— ...дядя Витя с тетей Любой дарят холодильник. Они люди простые, им простительно, — вещал телефон. — Сестра Игоря, ну та, что в Германии приживалкой у немца сидит, обещала телевизор плазменный. А вам, значит, мы записали стиральную машину. Только не абы какую!
Даша почувствовала, как начинает дёргаться левый глаз. Она только что вернулась с шестичасовой репетиции. Новая постановка «Бесприданницы» выматывала все силы. Она, в свои сорок восемь, играла Огудалову, и режиссер требовал «надрыва, но без истерики». Вся её истерика, кажется, уходила на общение с Раисой Олеговной.
— Светочка выбрала модель. Bosch, серия 6, с сушкой. Серебристая. Она в «Эльдорадо» у нас стоит... — Раиса Олеговна зашуршала бумажкой, — ...восемьдесят четыре тысячи девятьсот девяносто девять рублей. Я вам артикул сейчас продиктую, Петенька, записывай! Чтобы не ошиблись!
Петя схватил со стола рекламную газетку и карандаш, уже готовый записывать.
— Мам, ну восемьдесят пять тысяч... — начал он было, но как-то вяло, без напора.
— А что «восемьдесят пять»? — взвилась свекровь. — Что, для родной племянницы жалко? Да я тебя, Петенька, одна растила! Все жилы из себя тянула! А ты, Даша? Ты же у нас актриса! В театре! У вас там, в Москве, деньги лопатой гребут! Небось, премии одни по сто тысяч! А мы тут как? На огурцах своих сидим!
Вот оно. Классическая манипуляция. «Энергетическая пиявка», как называла их про себя Даша, присосалась и начала качать. Она качала вину из Пети («я тебя растила») и зависть к Даше («деньги лопатой гребут»).
Их трехкомнатная «сталинка» в районе Сокола, доставшаяся Даше от бабушки-профессора, казалась рязанской родне дворцом. То, что Даша моталась по подработкам, озвучивая рекламу и проводя детские утренники, чтобы оплатить репетиторов для сына-студента, никого не волновало. То, что Петя хоть и работал в ГАИ, но на «хлебном» месте не сидел, предпочитая отшучиваться, а не брать взятки, — это тоже было за гранью их понимания. В их мире «ГАИ» и «Москва» равнялось «миллионер».
— Раиса Олеговна, — Даша снова повысила голос, вкладывая в него металл, который так ценил их режиссер. — Мы не будем покупать эту стиральную машину.
В трубке повисла оглушительная тишина. Даже Петя вжал голову в плечи и перестал улыбаться.
— Что-о-о? — прошипела свекровь. — Дашенька, ты не расслышала?
— Я всё прекрасно расслышала. Восемьдесят пять тысяч за подарок, который нам назначили. Это не подарок, Раиса Олеговна. Это побор.
— Да ты..., да ты... — задохнулась та. — Петя! Ты слышишь, что она говорит? Твоя змея! Она меня поборами... Я для вас же стараюсь! Чтобы вы... чтобы Светочка..., да она же на всю жизнь обидится!
— Значит, такая у нее любовь к брату Пете, — отрезала Даша. — Если ее любовь измеряется в моделях стиральных машин Bosch. Мы приедем и подарим то, что сочтем нужным. Сколько сможем.
— Ах, сколько сможете?! — яд в голосе свекрови мог бы отравить небольшой город. — Конвертик вшивый свой привезёте? Пять тысяч?! Мне! Мне, матери твоей, стыдно будет в глаза людям смотреть!
— Тогда не смотрите, — холодно посоветовала Даша. — Всего доброго.
Она протянула руку и нажала «отбой» на Петином телефоне.
Петя посмотрел на жену с ужасом.
— Даш... ну ты чего? Ну мама же... она же от чистого сердца...
— От чистого сердца, Петя, — Даша встала и подошла к окну, — просят здоровья. А за восемьдесят пять тысяч требуют конкретный артикул. Твоя мама не просто «старается». Она нас использует. Она — главный режиссер этого балагана, где нам с тобой отведена роль дойных коров.
— Ну, Дашка... — он подошел сзади, обнял её за плечи, уткнулся носом в волосы. От него пахло дорогой, бензином и немного коньяком — видимо, уже успел где-то «повеселиться» после смены. — Ну не кипятись. Они же родня. Ну, такие они... провинциальные. У них взгляд такой.
— «Такой взгляд» называется «наглость», Петя. А твое «ну, Дашка» называется «попустительство».
Она вывернулась из его объятий. Петя был хорошим мужем в быту. Веселый, легкий на подъем, всегда готовый пошутить. Но эта его легкость имела обратную сторону: он панически боялся конфликтов. Особенно с матерью. Ему было проще отдать, уступить, «сгладить углы», чем один раз твердо сказать «нет».
Его заигрывания с чужими женщинами были из той же оперы. Он не изменял ей, Даша была в этом уверена. Но он не мог удержаться, чтобы не улыбнуться кассирше, не подмигнуть официантке, не отпустить сальный комплимент её же, Дашиной, коллеге по театру. Ему нужно было нравиться всем. И эта жажда одобрения делала его идеальной жертвой для материнских манипуляций.
— И что ты предлагаешь? — насупился Петя. — Не ехать? Вообще? Мать меня со свету сживет.
— Ехать, — Даша повернулась к нему. Глаза её блеснули. — Мы поедем. И мы подарим им подарок. Дорогой подарок. Как они и просили.
Петя не понял.
— Так... машину? Ты же сказала...
— Я сказала, что эту машину мы покупать не будем. Но я не сказала, что мы не выполним их главное требование.
— Какое?
— Они хотят, чтобы мы «раскошелились». Они хотят, чтобы все видели, что «москвичи» привезли что-то «ого-го». Они хотят не вещь, Петя. Они хотят статус. Они хотят похвастаться.
— И?
— И мы дадим им эту возможность. Но по моим правилам.
Две недели пролетели в тумане. Раиса Олеговна больше не звонила Даше. Она атаковала Петю. Звонила ему на работу, подкарауливала утром, пока он не ушел, писала слезливые СМС: «Сыночек, Светочка так плачет. Неужели вы ее так ненавидите?», «Петя, я нашла подешевле! За восемьдесят одну! Возьмите, умоляю! Не позорьте меня!»
Петя мрачнел, ходил кругами по кухне, но Даша была непреклонна.
— Ты с ней поговори, — умолял он.
— Я всё сказала. Петя, один раз. Один раз перетерпи. Иначе мы так и будем всю жизнь оплачивать «хотелки» Светланы, потом ее детей, потом внуков дяди Вити. Ты — инспектор ГАИ. Ты должен уметь ставить шлагбаум. Поставь его.
В пятницу, за день до отъезда, Даша взяла отгул. Она вернулась домой поздно вечером, с тяжелой, продолговатой коробкой, обтянутой бордовым бархатом.
Петя, смотревший футбол, удивленно присвистнул.
— Это что? Ружье?
— Почти, — усмехнулась Даша. — Это наш подарок.
Она положила футляр на стол и открыла его.
Петя ахнул.
На иссиня-черном атласе, в специальных углублениях, лежали двенадцать массивных серебряных ложек и двенадцать вилок. Старинная, тяжелая работа. Черненое серебро, сложный узор «виноградная лоза».
— Даш... откуда это?
— Антикварный. На Арбате.
— Это... это же...
— Это столовое серебро. Кубачи. Конец XIX века, — Даша с любовью провела пальцем по холодному металлу. — Восемьдесят седьмая проба. Сейчас такую уже не делают.
— Даша, оно же, наверное, стоит...
— Дороже, чем их Bosch с сушкой, — спокойно ответила Даша. — Значительно дороже.
Петя сел на стул. Он смотрел то на серебро, то на жену.
— Но... зачем? Они же... они же есть этим не будут.
— Естественно, не будут. Они это, скорее всего, даже из коробки не достанут. Но, Петенька, милый, вспомни, чего они хотели?
— Стиральную машину...
— Они хотели дорогой подарок. Они хотели похвастаться. Они хотели статус. Они нас упрекали, что мы принесем «пять тысяч в конверте». Так вот.
Даша подняла одну ложку. Она была тяжелой, как слиток.
— Это — статус. Это — «на века», как любит говорить твоя мама. Это — «фамильная ценность». Понимаешь? Они не смогут сказать, что мы поскупились. Они не смогут сказать, что мы их «опозорили». Мы привезли наследство.
— Они же нас убьют, — прошептал Петя, но в глазах его уже загорался озорной огонек. Его веселая натура начинала понимать всю соль этой «шутки».
— Не убьют, — Даша закрыла крышку футляра. Бархат мягко пружинил. — Они будут в ярости. В тихой, бессильной ярости. Потому что мы формально выполнили их требование. Мы привезли «ого-го». Мы потратились. Но мы не дали им то, что они требовали. Мы не позволили собой манипулировать.
— А... а если они спросят? Ну, прямо? «Где машина?»
— А мы удивимся, — Даша улыбнулась своей сценической улыбкой, той, что предназначалась для последнего акта трагедии. — И скажем: «Какая машина, Раиса Олеговна? Разве можно сравнить какую-то бытовую технику, которая сломается через три года, с этим? Мы же для вас как лучше хотели! От души! Фамильное серебро... это же память!»
Петя смотрел на жену с восхищением.
— Ты у меня, Дашка, дьявол.
— Я актриса, милый, — поправила она. — Я умею читать сценарий. А их сценарий был написан слишком жирными, наглыми буквами. Пришлось внести режиссерскую правку.
Она похлопала по бархатной крышке.
— Ну что, поехали в Рязань? Поздравим молодых. Уверена, их ждет сюрприз...