Зиму спустя
Птицы заливались в весеннем лесу пуще обыкновенного. «Нешто день нынче какой особый?» - с изумлением помыслил я. Уж больно громко звенела вся округа их дивными трелями, а щебетание не прекращалось ни на мгновение. Деревья, одетые в тонкое кружево листвы, слегка покачивались под тихим ветром, бездонно-синее небо проглядывало сквозь их еще прозрачные кроны. Токмо старые вечнозеленые ели стояли темными истуканами, протягивая к солнцу свои мохнатые лапы, увешанные прошлогодними шишками.
Близился месяц травень, и жизнь в царстве природы кипела, била ключом, подобно молодому роднику. Дюже по душе было мне это время: весь мир будто пробуждался после долгого сна, расцветал, преображался.
«Эх… как-то там на заставе? Как в родном селении?» - в который раз вопрошал себя я, и с содроганием сердца предавался тревожным думам.
Напрямую о своей тоске я ничего не сказывал деду Прозору, но чуял, что старик и без того догадывается об этом. Не будь он провидцем, пожалуй, я бы и сумел скрыть свое беспокойство, однако старик, похоже, видел меня насквозь. Порой я ловил на себе его пристальные и задумчивые взгляды, и мне становилось не по себе. Меж тем, целую зиму я держался стойко и ни разу не заговорил о своем возвращении в мир людей.
Притащив в избушку охапку хвороста, я захватил с собой верши из ивовых прутьев и отправился на речку, к тихой заводи, что успела мне полюбиться.
В ожидании улова я уселся на берегу, сыскав место посуше, и подставил лицо ласковому солнышку.
«Славная весна нынче, теплая! – думалось мне. – Сколько-то еще эдаких вёсен будет в моей жизни? А Весняна… как-то она там? Поди, детки у нее народились… добрым ли мужем стал для нее Горяй?»
Мысль об этом невольно уколола меня в самое сердце. Признаться, частенько я вспоминал Весняну, но не токмо из-за истории с княжеским яхонтом. Будоражили мою кровь сомнения: а не слишком ли холоден я с нею был? Ведь мы не поспели проститься так, как бы мне того хотелось… иначе все вышло! Бежал я из родного селения аки вор, не повидавшись с теми, кто был мне дорог! Но ничего иного мне попросту не оставалось…
А Весняна, должно быть, сама упросила тогда Горяя притащить мне тот охотничий мешок… нешто и слезы она лила по мне?
- Эх, дубоголовый! – сокрушенно хлопнул я себя по лбу. – Ежели бы взял девку в жены прежде, чем угодил в ловушку Лютана, авось и иначе бы жизнь сложилась! Ведь люб я ей был, люб… но, коли по правде молвить, Весняну я за сестрицу с малых лет почитал. Какая уж тут свадьба, ежели не тосковал я по ней…
Мне самому было невдомек, пошто Весняна так и не сумела тронуть моего сердца. Вестимо, в том была моя вина, а не ее. Порой я и вовсе почитал себя не способным истинно полюбить. Да и до сердечной ли блажи мне было в прежние годы? Притеснения старейшины, насмешки недругов и страх за грядущее не давали спокойно жить и радоваться жизни. Вспоминая судьбу своей матери, я неминуемо испытывал жгучую досаду и боль. Лютан попросту в одночасье разрушил наш мир и покой, и с той поры черные тучи затянули над родным домом ясное небо. Горько было мыслить об этом, а пережитое зачастую являлось мне в дурных снах…
Постылая жизнь в доме Лютана вынудила мою душу зачерстветь раньше сроку и напрочь отбила охоту помышлять о новой семье. Довольно я натерпелся от Ладиславы и ее сродников, по горло был сыт подобным «счастьем».
Сокрушался я лишь об одном: на заставу мне воротиться хотелось… хотелось рассказать, что я жив, предстать перед изумленными взорами всех, кого я знавал… Незван с Немиром, вестимо, дюже мне бы обрадовались! Да и не токмо они… Годимира мне хотелось повидать, Борислава… живы ли они были али бродили среди мертвых в ином мире? Этого я не ведал…
Внезапно позади меня зашуршали заросли, и я, очнувшись от горестных мыслей, обернулся. Из кустов высунулась знакомая морда, а затем показалось и тело зверя, покрытое бурой шерстью.
- А, это ты, Русай… - протянул я.
Волк неспешно приблизился ко мне и, одарив снисходительным взглядом песочно-желтых глаз, прилег в отдалении.
«Значится, и дед Прозор где-то рядом», - пронеслось у меня в голове.
Вскоре, и впрямь, старик вышел ко мне из лесу на речной берег. Я усмехнулся:
- Ладно ли все во владениях твоих, дед?
Он, усмехаясь, уселся рядышком на стволе поваленного дерева.
- А все идет, как до́лжно! Пошто сомневаешься?
- Да чего сомневаться, - пожал плечами я. – Нынче день эдакий славный! Слышишь, птицы заливаются? Будто пророчат радость великую!
- Птицы жизнь славят, Велимир! – крякнул дед Прозор. – Пошто им не радоваться? Это людя́м завсегда чего-то недостает – то жажда серебра их губит, то страсти темные, то зависть к ближнему спать мешает… а у нас, в лесу, таков уклад: благодари судьбу за то, что живешь день нынешний, и она непременно одарит тебя завтрашним ясным днем! Так-то, милок…
- Это мудро, дед… - кивнул я, глядя на темную воду.
- Это простые премудрости, каковые и людям доступны, - заметил старик. – Нет нужды быть чародеем, дабы с душой своею в ладу жить. Но человек завсегда себе сам жизнь труднее делает… а отринь помыслы черные да не поддавайся искушениям – глядишь, и дышать легче станет…
- Так-то оно так, дед. Однако ж куда денешься в человеческом мире от искушений? Повсюду они, как и люди дурные… нету спасу от зла, жестокости, несправедливости… но ведь и добрые люди есть! Как без них…
Дед Прозор, сощурившись, проговорил:
- Я рад, что ты разумеешь это, Велимир… ибо токмо глупец почитает мир целиком белым али целиком черным. Запомни: над нами в равной мере властвуют обе эти силы – силы Добра и Зла, но вопрос лишь в том, что выберешь ты сам…
Я быстро взглянул на него:
- А ты, стало быть, светлую сторону завсегда принимаешь? Темные поступки не совершаешь вовсе?
Старик усмехнулся:
- Мне в разумном равновесии надлежит удерживать жизнь лесного царства. И добро, и зло, Велимир, существуют испокон веков, они идут рука об руку повсюду. Без ночи не бывает и дня, они неизбежно сменяют друг друга, и это – непреложный закон бытия. Вот так же и мне порой приходится прибегать к темным чарам. Именно заради того, дабы Тьма не поглотила Свет. Так вышло и с твоим отцом: я уничтожил Чернорада в отместку за его темные дела. Выходит, за Светодара с ним поквитался. Но гляди, Велимир: это тонкая грань. Отвечать на намеренно причиненное зло – одно, а убивать за зло, совершенное невольно, вынужденно – совсем иное…
- Не смекаю чего-то, дед, - тряхнул головой я. – Нешто порой зло оправдать можно? Вот я, к слову, ничем не могу и не желаю оправдывать своего прежнего врага – Лютана. Столько бед мы из-за него пережили! Теперь я мыслю, что следовало мне добить его тогда своими руками! Напрасно я смалодушничал! Надобно было отомстить, задушить его али нож в сердце вонзить, дабы разом с этим покончить!
Вестимо, глаза мои блеснули таким яростным огнем, что дед Прозор отшатнулся, будто обжегшись:
- Что ты, что ты, Велимир! – хрипло воскликнул он. – Нешто все покоя не обретешь из-за человека этого дурного? Уж давно среди живых его нету, да и он возмездия не избежал… сам себя изранил так, что муки его длились очень долго…
- Бо́льших мук я ему желал, бо́льших!
- А бо́льшие муки его душа обрела, а это куда как страшнее! Али позабыл ты, что он дочь горячо любимую утерял? Муки совести будут преследовать его и после ухода из земной жизни… он вечно станет корить себя за то, что пытался выстроить ее счастье на чужом горе… за то и поплатился… Лютан все осозна́ет, Велимир, но уже не здесь, не в этом мире…
Я со злостью стукнул кулаком по собственной ладони:
- А я желал, дабы в этом! Отмщения я желал, и малодушие свое ничем оправдать не могу…
- Не смалодушничал ты, а доверил силам Высшим решать его судьбу! И все свершилось, как до́лжно… Не жалей, Велимир, что не измарал рук своих в его крови! Он получил по заслугам. Порой сама судьба расставляет все по местам, ведь над судьбой не властны никакие чары…
- Но я не испытал сладости отмщения, дед Прозор! Я жаждал отомстить ему однажды за все: за мать, за отца, за свою поломанную жизнь…
- Жажда мести – опасное чувство, Велимир! – нахмурился старик. – Оно порабощает человека… там, где можно избежать лишней крови, не надобно ее проливать! К темным чарам прибегаю я в том случае, ежели без них не обойтись… как с Чернорадом, вот.
- А как же те дурные люди, коих ты в лесу навеки оставил? Их ты тоже покарал за дела темные!
- Ежели бы я не покарал их, крови бы пролилось еще больше… сказывал я тебе, что губил души черные, пропащие…
Я воскликнул:
- Так как же понять, дед Прозор, когда надобно мстить, а когда нет?! Отчего ты сказываешь, что мне не следовало добивать тогда Лютана? Разве погибнуть от моей руки не было бы для него справедливым наказанием?
Старик нахмурился:
- Так и без того свершилась Высшая справедливость! Твой обидчик и враг был наказан, когда напоролся на засеки в охотничьей яме. Он получил гибельные раны… и в этом случае возмездие настигло его раньше, чем ты мыслил…
Я отчаянно сцепил пальцы рук:
- Самому мне следовало, самому… дабы видел он, что я воротил ему все зло, которое он причинил мне…
- Гляжу я, покою тебе это никак не дает.
- Не дает, дед Прозор! – я негодующе вскочил на ноги. – Уж несколько зим минуло, а покою я так и не сыскал! Гложет меня что-то изнутри, будто червь какой грызет! Слабым я себя почитаю да нерешительным, ежели не сумел разом покончить со своим врагом…
- Порою медленные муки тяжелее мгновенной смерти…
- Нет! Нет, дед Прозор! Я тоже мыслил эдак, пытаясь оправдать свое малодушие! Надобно было убить его той злосчастной ночью… глядишь, ничего бы этого не было: не посадили бы меня в позорную яму, не настроили супротив народ… не пришлось бы мне бежать из родной деревни, куда глаза глядят! Сам я повинен во всем… разом надобно было дело решать…
- И в твоей душе Тьма поглотила бы Свет! – стукнул посохом по земле дед Прозор. – Ты доверился Высшим Силам, ты увидал, что все свершилось справедливо… враг был повержен… и тебе не было этого довольно?
Я покачал головой, с горечью глядя на реку, не замечая ничего вокруг. В душе моей всколыхнулись прежние чувства, ярость поднялась удушливой волной. Давно уж я не испытывал подобного.
- Я всегда буду жалеть, что самолично не отомстил Лютану…
Старик, опираясь обеими руками на посох, проговорил:
- Всякий раз, совершая тот али иной поступок, мы делаем выбор. Мы предпочитаем Свет али Тьму… но, чем чаще мы выбираем Тьму, тем чернее становится наша собственная душа… и неважно, что ты собрался убивать во имя мести… измарав руки в крови своего врага, ты испытаешь облегчение ненадолго… на смену ему придет боль, затем – пустота… от пустоты избавить душу очень трудно… хорошо, ежели есть чем заполнить ее, а ежели нет… однажды ты припомнишь мои слова… однажды… главное, дабы не было слишком поздно…
- Добро, дед Прозор, - тряхнул головой я. – Не станем более об этом…
- Как тебе будет угодно, Велимир, - вздохнул старик.
Я отошел к берегу, опустился на колени на влажную землю и, зачерпнув пару пригоршней воды, умылся. Гнев в сердце немного поутих; мысли прояснились.
Глянув на свое колышащееся отражение в темной глади, я усмехнулся. За минувшую зиму моя наружность стала несколько иной: во́лос из соломенно-золотистого стал более русым, хотя вился по-прежнему. Оброс я порядочно, кудри мои ниспадали до плеч, и это взаправду сильно меня дивило. Откудова было взяться эдаким скорым переменам? Но особенно непривычна была для меня пробивающаяся борода, которая намечалась и прежде, но нынче пошла расти густо и широко.
- Поди, на заставе меня не признают! – я поднялся на ноги и обернулся на деда Прозора.
Тот сидел на поваленном дереве, пристально меня разглядывая.
- Нешто не по душе тебе твой нынешний облик? – вопросил старик. – Истинным мужчиной становишься! Не юнец ты более, Велимир… гляди, как во́лос растет! Темнеет порядком…
- Пошто ж эдак, дед? – я огладил рукой подбородок. – Стало быть, и вовсе кудри почернеют?
- То сила тебя меняет. Дар изнутри сжигает тело, Велимир!
Я закатил глаза:
- Опять ты за свое, дед Прозор! Сдается мне, пужаешь ты меня понапрасну! Жил ведь я как-то покамест до этого…
- Жил, - кивнул старик, - но я сказывал тебе, Велимир, что сила будет сжигать тебя потихоньку. Ежели не примешь ее, отвергнешь свое предназначение, - однажды сгоришь в этом невидимом огне.
Я нахмурился, отошел, присел возле берега на корточки и заглянул вглубь реки, на свое отражение. Мой нынешний облик казался мне непривычным.
- Поднеси-ка напиться, милок! – попросил дед Прозор.
- Из родника, вестимо, лучше. Сейчас схожу, баклагу наполню.
- Отсюдова неси, из речки, - махнул рукой старик. – Нешто вода тут нечиста? Река эта несет свои темные воды с болот, из самого сердца древнего леса!
Я, нагнувшись, послушно наполнил баклагу и поднес ему. Дед Прозор, утолив жажду, проговорил:
- Родник – дар недр земных, и там вода сладкая, аки мед, и прозрачная, аки слеза. А здесь вода духом леса полнится. Из болот бежит речка, и так же чиста она, потому ты на цвет темный не гляди.
- Ясно, дед…
- Я вот что помыслил: речка-то наша местами дюже глубока, и рыба в ней водится недурная. Тут, в заводи, любо-дорого удить ее, да одно худо: несподручно. Берег сырой, тут – топь, там – камыш… верши-то поставить можно, да куда как хорошо было бы мостки наладить…
- Мостки?
Старик кивнул:
- Глядишь, и удить-то стало бы полегче…
Я задумался, а дед Прозор неожиданно проговорил:
- Ты не мысли, что я о своем обещании позабыл! Отпущу тебя на заставу, коли желаешь… выбор останется за тобой… токмо мостки мне справь, дабы мог я к реке подойти и ненароком в воду-то не ввалиться, а то дюже немощен телом стал… хоть и чародей, а я тоже не вечен… ковыляю аки простой старик…
Мне стало жаль деда Прозора, и я пообещал ему взяться за дело как можно скорее, едва токмо сойдут в лесу весенние воды.
С наступлением жаркого лета я принялся налаживать мостки. Лес для этого мы выбрали сухой, сосновый – старик сам указал мне хороший пригорок, где надлежало срубить деревья. Я таскал бревна к реке, а дед Прозор обрубал сучья и занимался посильным трудом. Когда мостки были готовы, он довольно крякнул:
- Добро, Велимир! Ладно дело сделано. Теперь самолично узрел я, что ты и избу сдюжишь срубить.
Я проговорил:
- Избу-то в одиночку поставить трудновато. Нешто желаешь ты жилище новое справить?
- Я? – усмехнулся старик. – Да куды мне… я своей избушкой доволен, Велимир! А вот эдакому молодцу, как ты, стало быть, тесно…
Ничего я не ответил на слова деда Прозора. Чуял, что старик всячески старается подтолкнуть меня к решению остаться в лесу. Чуял, но, сжав зубы, мыслил поступить по-своему.
Как-то вечером, на исходе жаркого дня, мы сидели вдвоем на свежих мостках, провожая заходящее солнце. Я, свесив босые ноги в воду, наслаждался речной прохладой, а дед Прозор неотрывно наблюдал за поверхностью реки.
- Ведаешь, что за растение? – старик кивнул на воду.
Я проследил за направлением его взгляда. На темной воде лениво покачивались белые звездочки с золотыми сердцевинками.
- Русалочьим цветком* у нас его кликали.
Дед наставительно проговорил:
- Это – одолень-трава, оберег, от всяческого зла защищающий. Сумеешь сорвать?
Я, пожав плечами, стянул рубаху и вынул из-за пояса охотничий нож. Зажав нож в руке, я спрыгнул с мостков в темную воду и охнул от захлестнувшей тело бодрящей свежести. Фыркая и отдуваясь, срезал тугой жгут водного стебля, воротился к старику.
- Добро, Велимир… - усмехнулся дед Прозор. – Ох ты, аки крепкий стебель… ты ведал, что человеку, у коего впереди долгая дорога, одолень-трава в пути оберегом становится?
Я помотал головой.
- А, меж тем, это так! Заговор у меня особый имеется на этот случай…
- К чему это ты, дед Прозор? – не смекнул я.
Старик вздохнул:
- Завтра поутру, Велимир, провожу я тебя на заставу. Тропу укажу, что прямиком из лесу выведет. Я своему слову верен! Коли желаешь в мир людей воротиться – ступай, я тебя насильно удерживать в лесу не стану…
Я поднял глаза и встретил его глубокий, мудрый и всепонимающий взгляд.
____________________
*Русалочьи цветки, они же одолень-трава – славянское название белых кувшинок (прим. авт.)
Назад или Читать далее (Глава 86. Из иного мира)
Поддержать автора: https://dzen.ru/literpiter?donate=true