Ему было очень грустно. Эта грусть не кричала, а тихо, но настойчиво точила его изнутри, словно грунтовые воды, подтачивающие корни старого дуба. После похорон матери, в опустевшем, словно вымороженном доме, где каждый угол напоминал о ней, он чувствовал себя потерянным ребенком.
Однажды ночью, уйдя подальше, чтобы не услышала сестра, он сел на завалинку, уткнувшись лицом в ладони, и плакал. Беззвучно, с подрагивающими плечами, давясь горькими, солеными слезами. Он плакал о маме, о непрожитых моментах, о безвозвратно ушедшем мире, в центре которого он был.
Тетя, сестра матери, жившая в соседнем городе, спасла его от одиночества. Гриша поехал к ней. Рядом с ее домом шумел огромный, пестрый рынок, наполненный ароматами специй, дымом шашлыка и свежеиспеченного хлеба. Он устроился туда временно, грузчиком. Физический труд, изнурительный и монотонный, стал для него своего рода лекарством. Он таскал тяжелые коробки, обливался потом под палящим солнцем, и в этой усталости душевная боль притуплялась, становясь едва заметным фоном.
Но вскоре пришло время учиться. Собрав свои немногочисленные вещи и поблагодарив тетю, Гриша с тяжелым сердцем, но с новой решимостью вернулся в город, в общежитие и стены колледжа.
Возвращение оказалось трудным. Каждый коридор, каждый человек напоминали о том трагическом дне. Но друзья — Саша и Дима — поддержали его, молча, крепким рукопожатием. А потом, вечерами за чаем, делились историями и воспоминаниями, обходя главное. И Катя была рядом. Она не бросалась на шею с объятиями, не говорила пустых слов. Просто была рядом — могла положить перед ним шоколадку, поделиться конспектом или улыбнуться своей сдержанной улыбкой. Ее терпение и молчаливая поддержка были якорем в бушующем море его печали.
Прошел месяц. Острая боль постепенно утихла, уступив место светлой, тихой грусти. Гриша начал возвращаться к жизни. Он снова шутил с девушками на курсе, и его улыбка, хоть и стала менее беспечной, снова озаряла его лицо. Он сдал долг по педагогике, и строгий, но справедливый преподаватель поставила ему «хорошо», заглянув в его глубокие, но уже не пустые глаза.
Однажды после занятий они сидели шумной группой в холле. Гриша что-то рассказывал, и девушки звонко смеялись. Нина, его давняя подруга, веселая и острая на язык, покачала головой:
— Гриш, тебе легко. Все девушки на курсе готовы, стоит тебе улыбнуться. А вот у нас есть одна, с которой не пошутишь. Серьезная, как скала.
— Кто же эта неприступная крепость? — усмехнулся Гриша, поймав на себе взгляд Кати и на мгновение почувствовав укол стыда. — Мне все равно. Я ее тоже завоюю.
— Держи пари! — воскликнула Нина. — Она даже слушать тебя не станет!
— Идет, — согласился Гриша, и в его глазах загорелся давно забытый огонек. — Что поставим?
— Пирожные на полгода для всей компании! — быстро предложила Нина.
Спор был заключен. Азарт пробежал по толпе. Нина торжествующе убежала в соседний корпус и вскоре вернулась, таща за собой Татьяну.
Девушка вошла в холл, и Гриша замер. Она не была классической красавицей. Не было в ней ни девичьей миловидности Кати, ни яркой сексуальности других. Она была другой — высокой, очень прямой, с осанкой березки. Темные, гладкие волосы, собранные в низкий хвост, открывали строгий, но нежный овал лица. Большие, серые, словно дымчатый кварц, глаза смотрели спокойно и внимательно, без тени кокетства. В них читалась не холодность, а глубокая внутренняя жизнь. Она была одета в простую белую блузку и темную юбку, и в этой простоте была невероятная гармония.
Она остановилась, вопросительно глядя на Нину, и ее взгляд скользнул по Грише. Не задержался, не загорелся, не потух. Просто отметил его присутствие, как отмечают стул или окно.
И в этот момент что-то изменилось в душе Гриши. Все его привычные схемы, вся его бравада рассыпались перед этим спокойным взглядом. Он почувствовал не желание покорить, а странное желание — быть достойным этого взгляда.
Бравада испарилась. Он не бросил колкости, не улыбнулся. Он просто смотрел на нее, и мир снова замер, но теперь не от горя, а от предчувствия чего-то нового, громадного и необъятного.
Нина, не увидев его реакции, подтолкнула Татьяну:
— Тань, это Гриша. Говорит, приглашает тебя в кино.
Татьяна повернула к нему спокойное лицо.
— Спасибо, — сказала она тихим, но четким голосом. — Но я очень занята. У меня репетиторы.
И она повернулась, чтобы уйти. Гриша нашел в себе силы заговорить. Но сказал он не то, что ожидали все.
Он шагнул вперед и, глядя ей в спину, тихо произнес:
— Она будет моей.
Сказал это без вызова, без хвастовства. Как констатацию факта, как клятву. Как будто увидел свою судьбу, свою следующую, самую сложную сессию.
Таня на мгновение остановилась, чуть повернула голову, бросив на него короткий взгляд, и вышла из холла.
Гриша стоял, и в его глазах горел огонь настоящего, взрослого решения. Спор был проигран. Но именно тогда он понял, что выиграл. Он нашел то, что могло исцелить его душу. И имя этому было — Таня.
Катя, словно тень, следовала за Гришей. Она дежурила у его аудитории, «случайно» оказывалась в столовой, подкладывала записки с поддержкой в его учебники. Но Гриша, поглощенный новым чувством, не замечал ее. Ее улыбки разбивались о стену его задумчивости, а конспекты он брал с рассеянной вежливостью.
Катя знала, что Гриша влюблен в Татьяну. Она видела, как он на нее смотрит. Это был не легкий, игривый взгляд, а пристальный, почти болезненный.
Так, в череде лекций, сессий и откровенных разговоров, пролетели три года. Учеба закончилась, и началась взрослая жизнь. Они поженились тихо, без пышной церемонии, стремясь начать свою историю с чистого листа. Сразу после получения дипломов они уехали по распределению в далекое село Дагестан, приютившееся в предгорьях. Воздух там был чистым и свежим, а жизнь текла медленно, как река в горах.
Гриша не повез Таню в свой родной дом и не познакомил с сестрой. Он знал, что та встретит ее в штыки. В его душе жил страх разрушить хрупкое счастье.