— Так дальше жить нельзя, Серёжа, я тебе говорю! — голос у Алёны сорвался, руки дрожали, но она старалась держаться. — Я устала считать копейки и притворяться, будто всё в порядке!
Сергей вздохнул, как будто она завела старую песню, и присел на край стола, держа в руке кружку с остывшим кофе. Волосы растрёпаны, футболка мятая, взгляд уставший, равнодушный.
— Опять ты за своё, — протянул он, не глядя на неё. — Мы ж вроде недавно всё обсудили.
— Мы не обсуждали, — Алёна стукнула ладонью по столу, — мы замяли. А между прочим, на карте осталось шестьсот рублей. Шестьсот, Серёж! Конец месяца, а ты говоришь “всё нормально”.
Сергей пожал плечами и налил себе молока.
— У меня зарплата через три дня. Прорвёмся.
— Прорвёмся... — Алёна повторила тихо, почти шёпотом. — Ты каждый месяц так говоришь. И каждый раз одно и то же.
Она прошлась по кухне, глядя на серые октябрьские тучи за окном. Дождь, как из ведра, ветер гоняет пакеты по двору, детская площадка пустая. Всё, как их жизнь — сыро, холодно, тоскливо.
— Я ведь не просто жалуюсь, Серёж, — сказала она уже спокойнее. — Я пытаюсь понять, куда уходят деньги. Я веду тетрадь расходов уже три месяца. И, знаешь, картинка нерадостная.
— Опять твоя бухгалтерия, — Сергей фыркнул. — Да ты бы в налоговую пошла работать, глядишь, пригодилось бы.
— Не шути, — Алёна резко обернулась. — Я серьёзно. Мы тратим больше, чем зарабатываем. Я экономлю на всём, даже кофе с собой перестала брать, а ты как жил, так и живёшь.
— Да что ты прицепилась? — раздражённо бросил он. — То колёса поменял — тебе плохо, то я с ребятами в бар пошёл — тоже плохо. У меня, между прочим, тоже жизнь есть.
— Жизнь? — горько усмехнулась она. — У нас с тобой вроде бы общая должна быть жизнь. Или я что-то путаю?
Молчание повисло в воздухе, густое, липкое, как дым. Где-то за стеной сосед включил телевизор, донёсся хриплый голос ведущего и сразу стих.
Сергей сделал глоток молока и пробурчал:
— Слушай, может, хватит из мухи слона раздувать? Всё у нас нормально. Живём не хуже других.
— “Нормально” — это когда не страшно открыть счёт и увидеть там пусто, — Алёна устало опустилась на стул. — Когда можно позволить себе не считать каждую гречку и не думать, как прожить до аванса.
Он отвернулся. Ему не хотелось слушать, он не хотел видеть её глаза — усталые, красные от бессонных ночей. Всё это его раздражало: её тетради, её тревоги, её постоянное “надо подумать о будущем”.
— Вот скажи, — она подняла взгляд, — ты хоть раз задумался, что будет, если нас уволят? Или если кто-то заболеет? Мы ведь без копейки останемся!
— Алён, да не нагнетай ты, — он отмахнулся. — У всех всё так. Ничего, живут.
— А я не хочу “как у всех”! — выкрикнула она. — Я хочу по-человечески! Чтобы дом был наш, чтобы уверенность была!
Он резко поставил кружку на стол, так что молоко плеснулось через край.
— Ну а я что, по-твоему, не хочу? Я, между прочим, вкалываю каждый день, с утра до ночи. Ты думаешь, я ради чего это всё?
— Ради себя, похоже, — тихо сказала она. — Ради машины, ради игрушек, ради мамы твоей, которой ты каждый месяц переводишь деньги.
Сергей обернулся резко, в глазах вспыхнул злой огонь.
— Не трогай маму, слышишь? Она мне важнее, чем твои списки трат!
Алёна замерла, будто её ударили.
— Понятно, — прошептала она. — Всё ясно.
Он хотел что-то сказать, но язык будто прилип к нёбу. Алёна встала и вышла из кухни, не хлопнув дверью, просто тихо ушла — и в этой тишине было страшнее, чем в крике.
Вечером она сидела у окна, смотрела, как капли дождя ползут по стеклу. В отражении — её бледное лицо, тёмные круги под глазами. В углу тикали часы, в комнате пахло затхлостью.
— Когда всё стало вот так, — пробормотала она себе под нос. — Когда он стал чужим...
Когда-то они мечтали. Ходили по магазинам мебели, спорили из-за цвета штор, смеялись, мирились. А теперь — пустота. Две комнаты и два молчаливых человека в них.
Алёна вспомнила, как год назад они вместе клеили обои. Сергей, весь в краске, дурачился, рисовал на стене её имя. Тогда казалось — это начало чего-то большого. А вышло... продолжение ничего.
Телефон на тумбочке вибрировал. Сообщение от Сергея: “Задержусь, совещание”. Она закрыла экран, даже не ответила. Совещание... конечно. Уже третий раз за неделю.
Она пошла на кухню, налила себе чай и открыла тетрадь расходов. Привычка — считать, фиксировать, хотя всё это уже стало бессмысленным. Но хоть какой-то порядок среди хаоса.
В графе “прочее” вдруг мелькнула запись — “Сергей. 18 000”. Алёна нахмурилась. Эти деньги он снял три дня назад. На что?
Она закрыла тетрадь. Не хотела накручивать себя, но тревога уже поселилась где-то под рёбрами.
На следующий день Сергей пришёл поздно. Алёна уже лежала в постели, но не спала. Услышала, как щёлкнул замок, как он снял обувь и тихо прошёл в гостиную.
— Ты где был? — спросила она из темноты.
— На работе, — коротко бросил он.
— До одиннадцати?
— Завал, — отрезал он.
— А телефон почему не брал?
— Заряд сел, — раздражённо ответил Сергей и ушёл в ванную.
Алёна слушала, как шумит вода, и понимала — врёт. Не потому что “заряд сел”, а потому что голос у него чужой стал, какой-то скользкий, оборонительный. Не тот, каким он был раньше.
Когда он лёг рядом, от него пахло не его одеколоном. Лёгкий запах чужих духов, тонкий, сладковатый. Алёна отвернулась к стене и сделала вид, что спит.
Следующие дни тянулись серо и однообразно. Работа, дом, молчание. По вечерам Сергей приходил всё позже, всё уставше, всё раздражённее.
— Алён, ну не начинай, — говорил он, если она пыталась разговор завести. — Я устал, дай хоть отдохнуть.
А она сидела напротив, глядя на него и понимая: устал не от работы — от неё.
Однажды, в выходной, когда Сергей снова “поехал к друзьям”, Алёна решила устроить уборку. Просто чтобы отвлечься. Протирала полки, переставляла вещи, разбирала старые бумаги.
В шкафу в прихожей, за старым пледом, лежала синяя папка. Алёна взяла её, сдёрнула резинку, открыла.
И обомлела.
Документы. Договор купли-продажи квартиры. Их квартиры.
Она перечитала первую страницу, потом вторую, потом третью. Сердце колотилось, будто хотело вырваться из груди. Подпись Сергея — есть. Дата — стоит. Её подписи — нет.
Всё внутри похолодело.
Она села прямо на пол, прижимая к себе папку, как будто это было что-то живое, опасное. Мысли бегали, путались. Как? Зачем? Почему?
В голове звучал его голос: “Мама важнее”.
Алёна закрыла глаза. Всё стало ясно.
Она аккуратно положила папку на журнальный столик в гостиной — на самое видное место. Пусть сам видит. Пусть объясняет.
И села ждать.
Часы шли медленно. Дождь за окном не прекращался. Алёна сидела неподвижно, как статуя. В голове крутились слова, которые она скажет, но ни одно не казалось подходящим.
Когда дверь наконец открылась, и Сергей вошёл, она даже не повернула голову.
— Чего сидишь в темноте? — спросил он.
Алёна только кивнула в сторону стола.
Сергей посмотрел — и побледнел.
— Откуда это? — прошептал он.
— Лучше скажи, что это, — спокойно, почти ровно произнесла Алёна. — Только без вранья, Серёж. Я устала слушать сказки.
— Алён, ты не так всё поняла, — Сергей поднял руки, будто защищаясь. — Это просто... черновик.
— Черновик, — медленно повторила она. — С твоей подписью? И датой на ноябрь? Ты думаешь, я совсем дура?
Он отвёл взгляд, прошёлся по комнате, сел на край дивана, потом встал, будто не знал, куда себя деть.
— Я собирался поговорить с тобой, — выдохнул наконец. — Просто не знал, как начать.
— Ага. Зато подписать — знал как, — горько усмехнулась Алёна. — Ну и говори уже, чего молчишь? Кому ты решил наш дом отдать?
Сергей молчал. Губы подрагивали, взгляд метался по комнате — от стены к столу, к её лицу, обратно.
— Мамке нужны деньги, — наконец сказал тихо. — Она задумала дело одно.
— Дело? — Алёна прищурилась. — Какое ещё дело?
— Магазин хочет открыть. Цветочный. Всю жизнь мечтала, сама знаешь. Я подумал... ну, помочь ей можно.
— Продать нашу квартиру, чтобы помочь ей открыть магазин?! — голос у Алёны сорвался, она шагнула ближе. — Ты в своём уме вообще?
Сергей обернулся, глядя исподлобья:
— Не кричи, ладно? Соседи всё слышат.
— Пусть слышат! — Алёна вспыхнула. — Пусть весь дом знает, что мой муж за спиной собирался продать наш дом ради своей мамочки!
Он резко шагнул к ней:
— Не называй её так! Она не мамочка, а человек, который меня одним поднял! Без неё меня бы не было!
— А без меня, значит, можно, да? — Алёна ткнула пальцем ему в грудь. — Я тут никто, просто подпись в паспорте!
— Да при чём тут ты, — начал Сергей, но она перебила:
— При том! Это мой дом тоже! Мы копили вместе, вкалывали вместе, всё делали вместе! А ты решил всё продать, даже не сказав!
— Я хотел потом объяснить... — начал он, но слова тонули в шуме её возмущения.
— Потом? Когда бы я на улице стояла с чемоданом? Вот тогда бы и объяснил, да?
Сергей отвернулся к окну. Осенний дождь барабанил по стеклу, тени деревьев качались на стене.
— Я думал, что так будет лучше, — выдавил он. — Мы бы с тобой что-нибудь сняли, а потом, когда мама встанет на ноги, купили бы новое жильё.
— “Что-нибудь сняли” — это ты о чём вообще? — Алёна села на край дивана, будто силы покинули. — Мы столько лет шли к этому дому. Без отпусков, без лишних покупок. И ради чего? Чтобы твоя мать лавочку с гвоздиками открыла?
Он вздрогнул от её тона, но ответил хрипло:
— Она же не чужая. Это моя мама.
— А я кто, по-твоему? — в глазах Алёны блеснули слёзы, но она не дала им упасть. — Или жена у тебя в иерархии после матери идёт?
— Не начинай, — Сергей потер виски. — Я между вами всю жизнь как между молотом и наковальней. Ты с ней не ладишь, она тебя терпеть не может...
— А ты вместо того, чтобы поставить всех на место, бегаешь, угождаешь! — перебила Алёна. — Только не жене, конечно.
Молчание. Долгое, тягучее, как осенний вечер за окном.
Потом Сергей сел, уставился в пол и сказал:
— Я просто хотел, чтобы всем было хорошо.
— Всем, кроме меня, — усмехнулась Алёна. — Ну, с этим у тебя получилось.
Она встала, подошла к шкафу, достала оттуда его сумку.
— Собери свои вещи, Серёж.
Он поднял глаза:
— Ты что, выгоняешь меня?
— Я тебя не выгоняю, — голос стал ледяным. — Я тебе предлагаю побыть там, где ты хотел быть. С мамой.
Сергей вскочил, растерянный, сжимая руками голову.
— Алён, подожди, ну не горячись! Мы же семья, ты чего? Всё можно уладить!
— Семья? — Алёна хрипло рассмеялась. — Семья не прячет за спиной договор на продажу квартиры! Семья не врёт!
Он подошёл ближе, попробовал взять её за руку, но она отдёрнула.
— Не трогай меня. Я тебя не узнаю, Серёж.
— Я просто хотел помочь, — пробормотал он, глядя в пол. — У мамы тяжело сейчас, она одна...
— А я, значит, не человек, да? — Алёна вспыхнула. — Ты хоть понимаешь, что сделал? Я теперь тебе не верю ни в чём. Ни в слове, ни в взгляде.
Он не ответил.
Только сел и закрыл лицо ладонями.
Ночь выдалась тяжёлая. Алёна сидела на кухне, смотрела, как часы медленно ползут по циферблату. На столе — недопитый чай, на стуле — куртка Сергея, брошенная небрежно.
В голове крутились его слова: “мама попросила”, “я хотел потом объяснить”, “всё будет хорошо”.
Она тихо, почти беззвучно, сказала в пустоту:
— А я ведь тебя любила, дурака...
Из спальни донёсся его храп. Спал спокойно, будто ничего не случилось.
Утром всё было по-прежнему — серое небо, дождь, запах кофе. Только в воздухе повисла такая тяжесть, что дышать трудно.
Сергей сидел за столом, ел кашу, будто ничего не произошло.
— Доброе утро, — буркнул он.
— Угу, — ответила Алёна, наливая себе чай.
Молчание. Только ложка стучала о чашку.
— Я вчера... может, перегнул, — пробормотал он. — Но ты пойми, у меня выбора не было.
— Был, — тихо сказала Алёна. — Всегда есть выбор, Серёж. Просто ты сделал не тот.
Он поднял глаза:
— Что теперь?
— Теперь — живи с последствиями, — сказала она ровно. — Я сегодня иду к юристу.
Он побледнел.
— Зачем?
— Чтобы узнать, как защитить себя от таких вот “черновиков”.
Сергей шумно выдохнул, встал из-за стола.
— Ты специально всё усложняешь.
— Я? — Алёна усмехнулась. — Я, выходит, виновата, что ты решил меня обмануть?
— Не обмануть! — выкрикнул он. — Я же не собирался тебя выгонять! Я думал, что ты поймёшь!
— Ну вот, теперь поняла, — тихо ответила она. — Поняла, что с тобой я не защищена.
Он прошёлся по кухне, потом схватил куртку.
— Ладно, потом поговорим.
— Не думаю, — бросила она.
Прошло два дня. Сергей не ночевал дома. Алёна не звонила. Она ходила на работу, механически выполняла задания, потом возвращалась и сидела в тишине. Телефон лежал на столе, мигая экраном — “Сергей”.
Она не брала трубку.
На третий день позвонила Лидия Петровна.
— Алёночка, ну что ты устроила? — голос у свекрови был жалостливый, но с уколом. — Мальчику и так тяжело, а ты ещё масло в огонь льёшь!
— Это вы масло льёте, — спокойно сказала Алёна. — Это вы его подбили квартиру продать.
— Неправда! — возмутилась та. — Он сам предложил! Хотел помочь! А ты... ты всегда была против меня.
— Я против лжи, Лидия Петровна, — резко ответила Алёна. — И против того, чтобы из меня делали дурочку.
— Да ты просто ревнуешь! — фыркнула свекровь. — Сын у меня золотой, а ты его гнобишь.
— Если бы ваш “золотой” не врал, мы бы сейчас не разговаривали, — отрезала Алёна и положила трубку.
Телефон зазвонил снова, но она выключила звук.
Вечером Сергей всё же пришёл. Вид у него был разбитый, глаза красные, лицо помятое.
— Нам надо поговорить, — сказал он, входя в комнату.
— Слушаю, — Алёна стояла у окна, не оборачиваясь.
— Я всё обдумал. Понимаю, что перегнул. Документы аннулировал, всё отменил.
— Не верю, — сказала она, не оборачиваясь.
— Хочешь, покажу? — он достал телефон, начал листать фотографии. — Вот, видишь — договор расторгнут.
Она всё-таки повернулась.
— И что? Думаешь, это всё решает?
— Ну хоть не разводись, — попросил он. — Мы начнём заново, я обещаю.
— Серёж, — она устало села на подоконник, — не бывает “заново”. Бывает “после”. А после того, что ты сделал, ничего уже не будет.
Он замер.
— То есть всё?
— Всё, — сказала она тихо. — Я не хочу больше жить с человеком, которому нельзя верить.
Он стоял посреди комнаты, растерянный, с опущенными руками.
— А если я всё исправлю? Если продам машину, помогу тебе выплатить ипотеку, что хочешь — всё сделаю!
— Поздно, — сказала Алёна. — Деньги — это не то, что я потеряла.
Он опустил голову.
— Ну хоть подумай. Я съеду пока. Может, остынешь.
— Не остыну, — ответила она. — Я уже замёрзла давно.
Он собрал вещи молча. Пакеты шуршали, молния на чемодане заедала, в прихожей пахло сыростью. Алёна стояла у двери, не двигаясь.
— Где будешь жить? — спросила наконец.
— У мамы, — буркнул он.
— Ну вот и хорошо, — кивнула она. — Там тебе и место.
Он взял чемодан, замер на секунду, будто хотел что-то сказать, но не решился. Потом открыл дверь и ушёл.
Квартира опустела. Воздух стал другим — холодным, но чистым. Алёна села на диван и вдруг почувствовала не боль, не злость — пустоту. Как будто из неё вырвали кусок.
Она посмотрела на папку, всё ещё лежащую на столике. Аккуратно открыла, вытащила документы и порвала. Медленно, тщательно, по полоскам. Бумага хрустела, как осенние листья под ногами.
— Всё, — сказала она тихо. — Теперь точно всё.
Прошла неделя. Сергей пару раз звонил, писал длинные сообщения — прощения просил, обещал, клялся. Алёна читала и не отвечала. Устала. Слова больше ничего не значили.
Она подала документы на развод.
И когда подписала заявление, почувствовала, как будто с плеч что-то упало — тяжёлое, липкое, давившее годами.
Прошла осень.
Алёна жила будто на автопилоте. Утром — кофе, маршрутка, работа. Вечером — супермаркет, дом, сериал на фоне.
Ночами не спала.
Поначалу ловила себя на том, что ждёт — звонка, сообщения, стука в дверь. Потом перестала.
С каждым днём ожидание глохло, как умирающий звук в пустом доме.
Сергей звонил всё реже. Сначала ежедневно — “просто узнать, как ты”. Потом через день. Потом совсем исчез.
Иногда Алёна ловила себя на мысли: “А вдруг он позвонит сегодня?”.
А потом — “А зачем?”.
В декабре выпал первый снег.
Она шла на работу, кутаясь в шарф, и вдруг поняла, что идёт и улыбается. Просто так.
Воздух был чистый, морозный, в небе кружились снежинки — лёгкие, как прощение.
На работе коллега Светка подмигнула:
— Ну что, жива?
— Вроде, — усмехнулась Алёна.
— Слушай, ты изменилась. Лицо другое стало — спокойное.
— Просто перестала ждать, — ответила она.
Вечером зашла в парикмахерскую — просто подстричь концы.
Вышла с короткой стрижкой. Лёгкой, дерзкой, новой.
Посмотрела на себя в витрину — будто чужая. Но приятная чужая.
Перед Новым годом Сергей написал:
“С наступающим. Надеюсь, у тебя всё хорошо. Я виноват. Но если вдруг сможешь простить — напиши.”
Она перечитала, долго смотрела на экран, потом просто нажала “удалить”.
Без злости. Без дрожи. Просто — тишина.
Январь.
Она переехала. Маленькая однушка на окраине. Без ремонта, с облупленными стенами, но — своя.
Вечером включала музыку, танцевала на кухне босиком, пила чай с лимоном и впервые за долгое время чувствовала себя живой.
Иногда, правда, накатывало.
Когда видела пар, поднимающийся из двух кружек на соседнем балконе. Или когда по радио звучала их старая песня.
Но боль уже не резала — просто царапала изнутри.
Как старый шрам, который напоминает, что ты выжил.
Весной она записалась на курсы — дизайн интерьеров. Всегда мечтала, но боялась. Сергей говорил:
“Какие ещё курсы? Это всё ерунда, денег не принесёт.”
Теперь — можно.
Учебник, ноутбук, чертежи. Первые задания, первые ошибки, первые удачи.
Ночами рисовала планировки, подбирала цвета, искала себя.
С каждым днём чувствовала — дыхание возвращается.
Однажды, в апреле, её пригласили помочь оформить кафе. Маленькое, уютное, возле парка.
Владелец — тихий мужчина лет сорока, по имени Игорь.
Он слушал её внимательно, не перебивая. Улыбался уголками губ.
— У вас вкус, — сказал он после первого дня. — С вами приятно работать.
Она растерялась. Забыла, когда последний раз кто-то говорил с ней без упрёка, без давления.
Через неделю они уже пили кофе вместе, обсуждая лампы и плитку.
Он рассказывал о своём разводе — тоже непростом. О дочке, которая живёт с матерью.
Алёна слушала и понимала — боль у всех своя. Просто у кого-то громкая, у кого-то тихая.
Однажды вечером, когда они закончили покраску и стояли среди запаха свежей краски, Игорь сказал:
— Знаешь, ты умеешь делать тепло. Даже из пустого помещения.
Она улыбнулась.
— Просто я знаю, каково это — жить в холоде.
Он посмотрел на неё как-то по-другому. Не с жалостью, а с уважением.
И в тот момент внутри у Алёны что-то дрогнуло — не боль, не страх, а крохотная искра.
Май.
Кафе открылось.
Первый день — солнечный, шумный, с запахом кофе и сирени.
Алёна стояла у окна и смотрела, как люди входят, улыбаются, как Игорь разливает напитки, смеётся.
И вдруг поняла — она больше не думает о Серге.
Совсем.
Не с ненавистью, не с грустью. Просто — пусто. Как будто эта история растворилась, как пар над чашкой.
Через пару месяцев пришло письмо — конверт, без обратного адреса. Почерк знакомый.
“Алёна, я переехал. У мамы всё не получилось, магазин прогорел. Я многое понял. Если когда-нибудь захочешь поговорить — я рядом. Просто знай это.”
Она долго смотрела на листок, потом аккуратно сложила и положила в ящик.
Не порвала. Не выбросила.
Просто — отложила.
Как отложенный сон, который больше не нужен.
Лето.
Алёна сдала экзамен, получила диплом.
Первый настоящий заказ — молодая пара, новая квартира, куча идей.
Работа шла споро, она снова чувствовала азарт, жизнь, смысл.
Иногда вечерами Игорь заходил — просто посидеть на кухне, выпить чаю, послушать тишину.
Без слов. Без обязательств.
Просто рядом.
И этого было достаточно.
Осенью, ровно через год после того, как всё рухнуло, Алёна шла тем же двором, где тогда стояла с Сергеем, крича ему: “Я тебя не узнаю!”.
Теперь двор был тот же, но она — другая.
Она остановилась, посмотрела на окна их старой квартиры. Там горел свет.
Чужой свет.
И впервые за долгое время улыбнулась не от боли, а от лёгкости.
— Спасибо, — сказала тихо. — За то, что ушёл.
Повернулась и пошла дальше.
Небо темнело, листья кружились под ногами, где-то вдалеке звучала музыка.
Жизнь продолжалась.
Без громких слов, без обещаний. Просто — шла.
А Алёна шла вместе с ней.
С лёгким шагом, с новым дыханием, с чистым сердцем.
И знала — впереди всё только начинается.