Последний штрих — тушь для ресниц. Я внимательно посмотрела на свое отражение в зеркале в прихожей, поправила прядь волос. Сегодня была важная встреча с заказчиком, и я вернулась домой только к семи вечера, немного вымотанная, но довольная. Впереди — долгожданный тихий вечер с мужем. Мы договорились заказать суши и посмотреть новый сериал.
Из кухни доносился звон посуды — Лена, мой муж, накрывал на стол. Пахло свежесваренным кофе, который он всегда готовил к моему приходу. Я улыбнулась. Несмотря на усталость, внутри было тепло и спокойно. Это ощущение дома, своего надежного тыла.
Раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Не один короткий, а несколько длинных, нетерпеливых, прямо как азбука Морзе, сигнализирующая о тревоге.
Я нахмурилась. Мы никого не ждали.
— Кто бы это? — крикнула я в сторону кухни.
— Не знаю, — донесся голос Лены. — Может, курьер?
Я вздохнула, подошла к двери и посмотрела в глазок. Сердце на мгновение замерло, а затем забилось с бешеной скоростью. За дверью, нахмурившись и сверля взглядом дверной глазок, стояла моя свекровь, Галина Петровна. Рядом с ней, уткнувшись в телефон, ерзала ее дочь, моя свояченица Ирина.
Неприятный холодок пробежал по спине. Что они здесь делают? И почему без предупреждения?
Я медленно, почти на автомате, повернула ключ и открыла дверь.
— Здравствуйте, — произнесла я, и мой голос прозвучал неестественно тонко.
Галина Петровна, не удостоив меня приветствием, тут же шагнула в прихожую, отодвинув меня плечом в сторону. Ее пронзительный взгляд быстрым, оценивающим сканером пробежался по моей фигуре, по прихожей, задержался на моей сумке, которую я только что бросила на пуфик.
— Что значит «не готова»? Я у подъезда стою, открывай немедленно! — ее голос, и без того резкий, стал прямо-таки раздражительным, металлическим. Она сняла пальто и, не глядя, протянула его мне, как горничной.
Я машинально приняла пальто, не в силах найти слова. Мой мозг отказывался обрабатывать происходящее.
В этот момент из кухни вышел Лена с приветливой улыбкой, которая мгновенно сошла с его лица, когда он увидел картину в прихожей.
— Мама? Ира? — удивленно произнес он. — Что случилось? Вы что, не предупредили?
— Предупреждать, предупреждать… Родная мать приехала, а вы тут церемонии устраиваете, — отрезала Галина Петровна, проходя дальше в гостиную, будто проверяя, все ли на своих местах.
Ирина, наконец оторвавшись от телефона, бросила в мою сторону небрежное «Привет» и последовала за матерью.
Я все еще стояла в прихожей, сжимая в руках чужое пальто. Воздух был наполнен густым, сладковатым парфюмом свекрови, который теперь казался мне удушающим. Тихое, уютное вечернее пространство моего дома было взорвано этим внезапным вторжением.
И тут мой взгляд упал на то, что стояло в углу прихожей, за дверью, почти невидимое с первого раза. Две большие, потрепанные дорожные сумки. Одна — темно-синяя, принадлежавшая, я знала, свекрови. Другая — розовая, с яркой наклейкой, Ирина никогда с ней не расставалась.
Это были не просто сумки. Это были чемоданы. Те самые, в которые пакуют вещи на долгое время.
Лена тоже их заметил. Его лицо вытянулось.
— Мам, а это что? — тихо спросил он, указывая на них пальцем.
Галина Петровна вернулась из гостиной, встала посреди прихожей, уперев руки в бока. Ее поза была позой человека, объявляющего волю.
— А это, сынок, значит то, что мы с Ириной поживем у вас некоторое время. У нас там ремонт в однокомнатной неожиданно начался, все в пыли, жить невозможно. А у вас тут просторно, три комнаты. В тесноте, да не в обиде.
Она говорила это таким тоном, будто сообщала о самом обыденном факте: что ночь сменится днем, а дождь — снегом.
В комнате повисла гробовая тишина. Я услышала, как где-то на улице просигналила машина. Звук был таким далеким, будто доносился из другой, нормальной жизни. Я медленно перевела взгляд с чемоданов на лицо Лены. Он не смотрел на меня. Он смотрел на пол, и по его лицу было видно одно — виноватое, жалкое смятение.
Внутри у меня все оборвалось. Ощущение дома, тепла и спокойствия разлетелось на тысячи осколков. Их место заняла ледяная, тошнотворная пустота. И предчувствие беды.
Тишина в прихожей казалась густой и тяжелой, как свинец. Она длилась всего несколько секунд, но ощущалась вечностью. Я не могла оторвать глаз от этих двух сумок, которые лежали у моего шкафа, словно гробы, в которых были похоронены наши с Леной покой и планы.
Галина Петровна, не дождавшись нашей реакции, махнула рукой и направилась на кухню.
— Чайку бы попить, с дороги. Лена, поставь чайник. И я кофе с утра не пила, сварю себе, — ее голос доносился из глубины квартиры, громкий и властный.
Ирина, хихикнув в свой телефон, поплелась за матерью, бросив на моего мужа многозначительный взгляд.
Я медленно, стараясь, чтобы руки не дрожали, повесила пальто свекрови в шкаф. Оно висело среди наших с Леной курток, чужеродное и наглое. Потом я повернулась к мужу. Он все еще стоял, опустив голову, изучая узор на паркете.
— Лен? — тихо позвала я, чтобы не слышали на кухне. — Ты знал?
Он поднял на меня виноватый взгляд и тут же отвел его в сторону.
— Мама вчера звонила, что-то бурчала про ремонт… Но я не думал, что они прямо сегодня… и с вещами.
— Ты не думал? — прошептала я, и в моем голосе зазвучала ледяная дрожь. — Они приехали с чемоданами, Лена! Они собираются здесь ЖИТЬ. Ты понимаешь? В нашей квартире. Без спроса.
С кухни донесся громкий хлопок — это Галина Петровна открывала наш шкаф с посудой, выбирая себе чашку.
— Лена! А где у вас сахар? И кофе молотый есть? Не тот растворимый порошок, а нормальный? — крикнула она.
Муж вздрогнул, словно его ударили током. На его лице боролись страх перед матерью и стыд передо мной.
— Сейчас, мам, — крикнул он в сторону кухни и затем снова заговорил со мной, быстро и тихо. — Алис, успокойся. Они ненадолго. Ремонт… им негде жить. Они же родня. Как я мог отказать?
— Как мог отказать? — я не поверила своим ушам. Голос срывался, но я изо всех сил старалась говорить шепотом. — Ты мог сказать «нет»! Ты мог сказать, что нужно посоветоваться со мной! Это наша общая квартира! Мы ее в ипотеку на двадцать лет брали, мы за нее каждый месяц платим, мы здесь ХОЗЯЕВА!
Из кухни послышалось звяканье ложек и довольное бормотание. Они уже чувствовали себя как дома. У меня закипало внутри.
— Они же родня, — снова, как заведенный, повторил Лена, глядя куда-то мне в грудь. — Мама одна поднимала нас с Ирой. Я не могу ее выгнать на улицу.
— Никто не говорит о улице! Но есть же какие-то границы! Можно было предупредить! Можно было обсудить! А они просто вломились с чемоданами и все! И ты… ты ничего!
Я сжала кулаки, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слезы обиды и бессилия. Это был не просто шок от наглости родственников. Это было жгучее чувство предательства. Мой собственный муж, человек, который должен был быть моей опорой, стоял сейчас против стенки и шептал что-то о «родне», позволяя вытаптывать наше общее пространство.
Лена попытался взять меня за руку, но я резко отдернула ее.
— Алиса, давай не сейчас, — он умоляюще посмотрел на меня. — Они же слышат. Устроим скандал…
— А что, по-твоему, происходит сейчас? — прошипела я. — Тихий семейный ужин? Они уже все устроили! Без всякого твоего скандала!
— Лена! Чайник кипит уже пять минут! Или ты ждешь, пока он выкипит? — раздался новый окрик с кухни.
Он помялся на месте, бросил на меня еще один полный муки взгляд и, как подкошенный, побрел на кухню, к своей матери.
Я осталась одна в прихожей, в полной тишине, если не считать приглушенных голосов и звона посуды, доносящихся с кухни. До меня донесся смех Ирины и одобрительное ворчание Галины Петровны. Они были одной командой. А я стояла здесь, в своем же доме, чужая. Преданная собственным мужем.
Мои ноги сами понесли меня в гостиную. Я села на диван, обхватила себя руками и уставилась в стену. Запах их кофе, который варила на моей кухне моя свекровь, медленно заполнял всю квартиру. Он был густым, горьким и совсем не таким, как у нас с Леной. Он был чужим. Как и эти две тени, которые теперь надолго поселились в нашей жизни. И самая страшная тень была не от Галины Петровны и не от Ирины. Она была от молчания моего мужа.
Утро началось не с будильника, а с грохота кастрюль на кухне. Я открыла глаза, и на секунду мне показалось, что это сон. Но резкий голос Галины Петровны, доносящийся из-за стенки, вернул меня в суровую реальность.
— Лена! Ты сколько можно спать? Уже семь часов! Мужик в доме, а валяется до полудня! Ира, вставай, кому говорю!
Я повернулась к Лене. Он лежал, отвернувшись к стене, но по напряжению в его спине было ясно, что он не спит уже давно.
— Ты слышишь? — прошептала я ему в спину.
Он не ответил, лишь глухо вздохнул и натянул одеяло на голову. Предательская трусость, проявленная вчера, висела между нами тяжелым грузом. Мы не разговаривали с момента того разговора в прихожей.
Когда я вышла в коридор, меня встретил запах жареного лука, резкий и навязчивый. В нашей квартире по утрам обычно пахло кофе и свежими круассанами, которые я разогревала в духовке. Этот новый запах был чужой, как и все остальное.
Галина Петровна стояла у плиты, ее могучая фигура в моем новом фартуке, подаренном мамой, заслоняла собой всю кухню. На сковороде шипели сосиски.
— А, Алиса, проснулась, — бросила она через плечо, не отрываясь от готовки. — А я тут завтрак организую. А то вы, наверное, на сухих завтраках сидите. Вредно это.
Я молча подошла к кофемашине, чтобы сделать свой привычный латте. Моя любимая сиреневая кружка стояла в сушилке, но из нее кто-то уже пил — на дне болталась мутная жидкость с чаинками.
— Ой, извини, твою кружку заняла, — раздался за моей спиной голос Ирины. Она вошла на кухню, развалясь в моем халате, который я обычно надевала после душа. — У вас тут, я посмотрела, все такие мелкие чашки. А я люблю из большой пить.
Я почувствовала, как по телу разливается жар. Я молча поставила кружку в раковину и открыла шкафчик, чтобы взять другую. Но не тут-то было. Посуда в шкафу была переставлена. Мои сервированные тарелки стояли вглубь, а вперед кто-то выдвинул старые, привезенные свекровью, с надтреснувшей эмалью и безвкусным цветочным узором.
— Мама ваше барахло поудобнее разложила, — пояснила Ирина, следя за моим взглядом. — А то у вас тут все не по-хозяйски.
Я сжала зубы, чувствуя, как нарастает ком ярости в горле. Я нашла свою запасную кружку и, не говоря ни слова, принялась готовить кофе. Руки слегка дрожали.
В этот момент Галина Петровна, закончив с сосисками, подошла к холодильнику и стала перекладывать продукты на полках. Она задвинула мои йогурты и сыр подальше, а на видное место поставила свою банку с солеными огурцами и пачку сливочного масла «для жарки».
— Вы свое держите на верхней полке, а то я тут буду свое раскладывать, — сказала она, как будто отдавая приказ подчиненному.
Я не выдержала.
— Галина Петровна, это мой холодильник. И моя кухня. Я сама решаю, где что хранить.
Она медленно повернулась ко мне, положив руки на бедра. Ее взгляд был холодным и оценивающим.
— Твоя? — она сделала паузу, давая слову повиснуть в воздухе. — А по-моему, это квартира моего сына. А значит, и моя тоже. В семье что, твое-мое считают? Это ж мелочь, ерунда. Общее — значит мое.
Из гостиной, где Ирина устроилась на диване с телефоном, донеслось одобрительное хихиканье.
Я посмотрела на Лену, который как раз в этот момент робко зашел на кухню. Его лицо было бледным.
— Мам, Алиса, давайте не будем… — начал он жалобно.
— А что я? — свекровь широко раскинула руки. — Я же заботлюсь! Хочу, чтобы у сына все было правильно, по-хозяйски. А вы тут как в музее живете, все на своих местах, притронуться страшно.
Она подошла к моей вазе с декоративными шариками, стоявшей на обеденном столе, и передвинула ее на подоконник.
— Вот, к примеру, эта безделушка. Место только зря занимает.
В этот момент я поняла. Это была не просто перестановка. Это был ритуал. Ритуал передела территории, установления новых правил и напоминания, кто здесь теперь главный. Каждый сдвинутый предмет, каждая занятая вещь были как флажки, которые она расставляла на завоеванной земле.
Я не стала ничего отвечать. Я взяла свою кружку с кофе и вышла из кухни, чувствуя на спине их колкие взгляды. Воздух за моей спиной сомкнулся, наполненный их присутствием, их запахами, их уверенностью.
Они были здесь повсюду. Их вещи лежали на моих полках, их голоса звучали в моих стенах. И мой муж, который должен был быть моей крепостью, молча наблюдал за этим нашествием, не в силах произнести ни слова в защиту нашего общего дома.
Я зашла в спальню и закрыла дверь, прислонившись к ней спиной. Тишина комнаты была обманчивой. Сквозь дверь все равно доносился их громкий разговор. Мое убежище было разрушено. Оставалось только ждать, куда они сунут свои руки дальше.
Прошло три дня. Три дня, которые ощущались как три недели. Я существовала в каком-то тумане, механически ходя на работу, а вечером возвращаясь в дом, который больше не чувствовался моим. Каждый раз, переступая порог, я инстинктивно прислушивалась, пытаясь угадать по доносящимся звукам, что сегодня было нарушено, что передвинуто, что присвоено.
В субботу утром я налила себе кофе и несла его в гостиную, стараясь не смотреть на кухню, где царила Галина Петровна. Сейчас там пахло жареной картошкой, хотя было только десять утра.
Раздался звонок в дверь. Я вздрогнула. Лена был в душе, а его мать и сестра, судя по голосам, активно хозяйничали на кухне.
Я подошла к двери и посмотрела в глазок. С облегчением выдохнула. За дверью стояла Катя, моя лучшая подруга, с двумя пакетами из кондитерской и улыбкой до ушей.
— Открывай, солнце! Несла тебе вкусняшки для наших посиделок, а тут вспомнила, что ты говорила про новый сериал… — она замерла, увидев мое лицо. Улыбка с ее лица сползла. — Алис, с тобой все в порядке? Ты выглядишь ужасно.
Я молча отступила, пропуская ее внутрь. В этот самый момент из кухни вышла Ирина. На ней был мой новый шелковый халат цвета сапфира, который я надевала только по особым случаям. Он был на ней слегка мал, и пояс болтался расстегнутым.
— Алиска, а у тебя шампунь тот, с кератином, где? — бросила она мне через плечо и, заметив Катю, лениво кивнула. — Привет.
И скрылась в ванной.
Катя застыла на месте, ее глаза медленно обводили прихожую. Они остановились на пухлом пластиковом мешке с картошкой, прислоненном к моей тумбе с цветами, на чужой куртке, висящей на вешалке у зеркала, на парке мужских кроссовок, явно не Лениных, брошенных посреди коридора.
— Что здесь происходит? — тихо спросила Катя, поворачивая ко мне бледное лицо. — Кто это?
— Свекровь. И свояченица, — так же тихо ответила я, чувствуя, как по щекам разливается стыдливый румянец. Мне было мучительно стыдно, что кто-то посторонний увидел этот хаос, это вторжение.
В этот момент из кухни появилась Галина Петровна, вытирая руки о мой фартук.
— Алиса, гостей принимаешь? — оценивающе осмотрела она Катю с ног до головы. — Мы тут, кстати, обед планируем. Может, твоя подруга не будет долго засиживаться?
Катя медленно повернулась к ней. Я видела, как сжимаются ее кулаки.
— Здравствуйте, — ледяным тоном произнесла Катя. — Я Катя. Подруга Алисы. А вы, видимо, та самая свекровь.
— Я Галина Петровна. Хозяйка здесь, если что, — парировала свекровь, подбоченясь.
Катя фыркнула, но ничего не ответила. Она взяла меня за локоть и буквально втянула в нашу спальню, захлопнув дверь.
— Хозяйка? — выдохнула она, округлив глаза. — Алиса, ты что, с ума сошла? Что они тут делают? И почему эта… Ирина, в твоем халате щеголяет?
Я села на кровать и закрыла лицо руками. Все, что я копила в себе эти дни — обида, злость, унижение — хлынуло наружу. Я рассказала ей все. О внезапном визите с чемоданами, о слабости Лены, о том, как они переставляют вещи, используют мою посуду и косметику, о их фразах про «общее — значит мое».
Катя слушала, не перебивая, и ее лицо становилось все мрачнее.
— Так, стоп, — резко сказала она, когда я закончила. — Давай начистоту. Это твоя квартира? Ты платишь за нее?
— Мы с Леной взяли ее в ипотеку, платим вместе, — вытерла я слезу.
— Прекрасно. Значит, ты здесь не гостья, а хозяйка. А эти две… особы — просто незваные гости, которые нарушают твое личное пространство. И твой муж, прости господи, ведет себя как тряпка. Немытая, сопливая тряпка!
Ее слова были жесткими, но в них была правда, которую я боялась себе сказать.
— Но они же родня… — слабо попыталась я повторить мантру Лены.
— Ой, пожалуйста, не начинай! — Катя взмахнула руками. — Родня не ведет себя как оккупанты! Родня уважает границы! Они что, думают, ты им обязана предоставить кров и содержание только за то, что они родили твоего мужа? Это твой дом, Алиса! Твой крепость! А они его захватили, и ты просто позволяешь им это!
Она встала и начала нервно ходить по комнате.
— Послушай меня. Так нельзя. Ты сломаешься. Ты либо взорвешься и устроишь такой скандал, что соседи вызовут ОМОН, либо впадешь в депрессию и будешь молча глотать слезы. И то, и другое — плохой вариант.
Она остановилась передо мной и посмотрела прямо в глаза.
— Ты должна действовать. Ты должна выгнать их. Немедленно. Сегодня. Прямо сейчас подойти и сказать, чтобы они собрали свои вещи и убирались к чертовой матери.
— Я не могу… — прошептала я. — Лена…
— Лену надо ставить перед выбором! — голос Кати звучал уже не сердито, а почти что умоляюще. — Или он твой муж, который живет с тобой и защищает ваш общий дом, или он мамин сыночек, который будет мыть посуду под ее диктовку до пенсии. Решай, что для тебя важнее. Твое счастье или их удобство.
Она говорила то, что я сама боялась себе признать. Ее слова, жесткие и бескомпромиссные, как удар молотка, разбивали стеклянный купол моих иллюзий. Я видела свое отражение в этом разбитом стекле — жалкое, затравленное, несчастное.
Катя ушла через полчаса, оставив мне пакет с пирожными и гораздо более важный груз — тяжелое, но необходимое осознание. Я не могла больше просто наблюдать. Я не могла ждать, что ситуация разрешится сама собой.
Я осталась одна в спальне. Из-за двери доносились голоса, смех, звон тарелок. Но теперь этот шум не вызывал у меня прежнего отчаяния. Он вызывал что-то другое. Горячую, медленную, целенаправленную злость.
Слова Кати звенели у меня в голове: «Ты должна действовать». И я поняла, что она права. Пришло время перестать быть жертвой. Пришло время становиться хозяйкой. Не на словах, а на деле.
После ухода Кати в квартире воцарилась звенящая, натянутая тишина, разрываемая лишь приглушенными голосами из-за двери гостиной. Слова подруги жгли сознание, как раскаленные угли. «Ты должна действовать». Но как? Подойти и устроить скандал? Я представляла, как кричу на Галину Петровну, требую, чтобы они убирались, а затем вижу испуганное, беспомощное лицо Лены. Этот сценарий казался тупиковым. Скандал дал бы им новые козыри — «неуравновешенная», «гонит родню на улицу».
Мне нужен был не эмоциональный взрыв, а холодный, выверенный план. Правовой. Тот самый, о котором Катя говорила вскользь.
Дождавшись, когда Лена уедет по якобы срочным делам на работу, а свекровь с Ириной устроятся перед телевизором с сериалом, я тихо закрылась в спальне. Сердце бешено колотилось, будто я собиралась совершить преступление. Я взяла телефон и снова открыла браузер. На этот раз я искала не абстрактные советы, а конкретную юридическую консультацию в нашем городе. Нашла сайт с хорошими отзывами и, сделав глубокий вдох, набрала номер.
Голос в трубке был спокойным и деловым.
— Здравствуйте, меня зовут Алиса, — тихо начала я, прислушиваясь к звукам за дверью. — Мне нужна консультация по вопросу проживания в моей квартире... незарегистрированных лиц.
Час спустя, под предлогом срочной встречи с заказчиком, я выскользнула из дома и ехала в метро, сжимая в руке распечатанное направление в юридическую фирму. В ушах еще звучал ровный голос юриста — женщины лет сорока с внимательным, проницательным взглядом.
Офис был небольшим, строгим и тихим. Я села напротив нее, чувствуя себя школьницей на экзамене.
— Итак, Алиса, расскажите подробнее, — попросила она, положив перед собой блокнот.
И я рассказала. Все. От звонка в дверь и чемоданов в прихожей до переставленной посуды и моего халата на Ирине. Говорила, стараясь быть объективной, но срываясь на деталях, которые больно царапали душу. Юрист, представившаяся Маргаритой Сергеевной, слушала, изредка делая пометки.
— Давайте по порядку, — начала она, когда я закончила. — Квартира приобретена в браке, в ипотеку. Платежи вносятся из общего бюджета. Ваши мать и сестра мужа не имеют доли в собственности и не зарегистрированы в ней. Правильно?
Я кивнула.
— С юридической точки зрения, они являются просто гостями. Даже если они ваши родственники. Право на проживание в чужой квартире без согласия собственников им законодательством не предоставлено.
В груди у меня что-то дрогнуло, первая искра надежды.
— Значит, я могу их просто... выгнать?
— Теоретически — да. Практически — могут возникнуть сложности. Если они откажутся уходить, вы имеете право вызвать полицию. Но полиция, как правило, квалифицирует это как «гражданско-правовой спор» и может не вмешиваться в выдворение, особенно если нет угрозы жизни или имуществу. Они составят протокол, и далее вопрос будет решаться уже через суд.
Я почувствовала, как надежда тает. Суд... Это означало месяцы нервотрепки, бумажной волокиты и, конечно, окончательный разрыв с семьей Лены.
— Есть более быстрый вариант, — Маргарита Сергеевна посмотрела на меня поверх очков. — Вы меняете замки в квартире в отсутствие этих граждан и не пускаете их обратно. Это законно, поскольку они не являются ни собственниками, ни нанимателями.
— Но... они могут вызвать слесаря или выбить дверь! — вырвалось у меня.
— Могут. И тогда их действия уже будут попадать под статью о самоуправстве или хулиганстве. И вот тут полиция будет действовать более активно. Главное — в этот момент у вас на руках должны быть все документы, подтверждающие ваше право собственности.
Она сделала паузу, дав мне осознать сказанное.
— Самый сложный момент в вашей ситуации, Алиса, — это не юридический, а человеческий аспект. Ваш муж. Его позиция будет решающей. Если он не поддержит вас, любые ваши действия будут выглядеть как война с его семьей. Вам нужно либо добиться его согласия, либо быть готовой действовать в одиночку.
Маргарита Сергеевна посоветовала мне собрать и положить в надежное место все документы на квартиру, выписки по ипотечному счету, а также свои личные сбережения и ценности.
— На всякий случай, — сказала она. — Чтобы в случае эскалации конфликта у вас был доступ к ресурсам.
Я вышла из офиса с папкой, где лежали распечатанные выдержки из Жилищного кодекса и визитка юриста. Воздух уже не казался таким тяжелым. Страх никуда не делся, но к нему добавилось что-то новое — четкое, холодное понимание своих прав и возможных путей.
Я ехала домой в полупустом вагоне метро и смотрела на свое отражение в темном стекле. Во взгляде, еще недавно полном растерянности, теперь читалась твердая решимость. Я больше не была жертвой, пассивно наблюдающей за захватом своего дома. У меня был план. Пусть сложный, пусть болезненный, но план.
Теперь я знала, что закон на моей стороне. И это знание придавало сил. Оставалось самое трудное — поговорить с Леной. В последний раз. И если он снова выберет сторону матери, я буду действовать одна. Потому что это был мой дом. И я была готова за него бороться.
Вечер того дня выдался на удивление тихим. Слишком тихим. Галина Петровна и Ирина, вместо того чтобы как обычно громко обсуждать сериалы или перемывать косточки соседям, перешептывались на кухне, бросая в мою сторону странные, оценивающие взгляды. Лена засел за компьютером, делая вид, что работает, но по его напряженной спине я понимала — он просто прятался.
Тихое ожидание чего-то неминуемого витало в воздухе, как запах перед грозой. Юридическая уверенность, которую я принесла из консультации, начала потихоньку таять, сменяясь привычной тревогой. Слова юриста «соберите документы» звенели в ушах навязчивым звонком.
Дождавшись, когда все разойдутся по комнатам, я на цыпочках прошла в спальню. Сердце колотилось где-то в горле. Я присела на корточки перед шкафом, где на верхней полке, в картонной коробке из-под обуви, мы хранили все важные бумаги. Я осторожно выдвинула ее.
И замерла. Коробка стояла не ровно, как обычно, а была сдвинута, будто ею недавно пользовались. Внутри папки с документами лежали в беспорядке. Кто-то уже рылся здесь.
Холодный пот выступил на спине. Я лихорадочно начала перебирать бумаги. Свидетельство о браке, свои паспорта, договор купли-продажи квартиры... Все на месте. Но вот папка с выписками по ипотечному счету была перевернута. А конверт с моими сбережениями, который я всегда клала в самый низ, теперь лежал поверх других документов.
Они не просто рылись. Они искали что-то конкретное. Возможно, пытались понять, насколько мы с Леной финансово уязвимы.
Руки задрожали от ярости и чувства тотального нарушения. Они не просто захватили пространство, они теперь вламывались и в наши личные бумаги, в нашу финансовую жизнь. Это было уже за гранью.
Я быстро, почти не дыша, собрала все документы, свои и Ленины паспорта, свидетельства, ипотечные бумаги. Сунула в сумку и конверт с деньгами. Потом огляделась и схватила с туалетного столика свою шкатулку с немногочисленными украшениями — подарок мамы, скромные сережки, которые я любила. Все это полетело в сумку. Я чувствовала себя вором в собственном доме, но это было чувство самосохранения.
Сумка легла на дно моего рабочего рюкзака, тяжелым, неоспоримым фактом. Теперь я была готова. Или так мне казалось.
На следующее утро гроза разразилась. Я вышла на кухню, и Галина Петровна, помешивая на плите кашу, с места в карьер, без предисловий, начала атаку.
— Алиса, кстати, о деньгах, — начала она сладковатым голосом, который не предвещал ничего хорошего. — Мы с Ирой тут подсчитали, что вам с Леной совсем невыгодно самим ипотеку тянуть. Это же какие проценты! Кабала!
Я молча наливала себе кофе, чувствуя, как сжимаются мышцы спины.
— Вот я и подумала, — продолжила она, подходя поближе. — Мы с Ирой будем платить вам половину платежа. Ну, как бы арендную плату. А вы нам за это переоформите долю в квартире. Ну, чисто символически, небольшую. Чтобы мы были уверены в завтрашнем дне. А то мало ли что...
Я поставила чашку на стол с таким грохотом, что кофе расплескался.
— Что? — выдавила я, не веря своим ушам.
— Ну, мы же родня! — вступила Ирина, смотря на меня с дивана. — И мама права, вам же легче будет. А мы будем как полноценные хозяйки, а не как какие-то приживалки.
В этот момент из спальни вышел Лена, привлеченный громкими голосами. Услышав последнюю фразу, он остановился как вкопанный.
— Какие хозяйки? О чем вы? — спросил он растерянно.
— А о том, сыночек, — голос Галины Петровны вновь стал металлическим и властным, — что мы с Ирой не намерены здесь сидеть на чемоданах. Мы семья. А в семье все должно быть общее. Мы будем платить за ипотеку, а Алиса переоформит на нас небольшую долю. Это справедливо.
Лена смотрел то на меня, то на мать, и на его лице читалась паника.
— Мам, это же наша с Алисой квартира... — слабо попытался он возразить.
— Ваша? — свекровь фыркнула. — А по-моему, это квартира моего сына! А раз моего сына, значит, и моя! Я имею право на жилплощадь своего ребенка! А Ирина — твоя родная сестра! Ты что, выгонишь нас на улицу? Из-за нее? — она резким жестом указала на меня.
В комнате повисла тягостная пауза. Я смотрела на Лену, впиваясь в него взглядом. В этот момент я давала ему последний шанс. Шанс стать мужем. Защитником. Хозяином.
— Лена, — тихо сказала я. — Скажи им. Скажи, что это наша квартира, и мы ни на кого ее переоформлять не будем. Никаких долей.
Он посмотрел на меня, и в его глазах я увидела знакомый, жалкий страх. Страх перед матерью. Страх перед скандалом. Страх принять решение.
— Мама... Ира... — он замялся, глотая воздух. — Давайте не будем сейчас... это как-то резко... нужно подумать...
Это была не позиция. Это была капитуляция.
Воцарилась тишина, в которой я услышала, как внутри меня что-то окончательно ломается. Треск был почти физическим.
Я медленно поднялась из-за стола. Отодвинула стул. Взглянула на Лену, на его опущенную голову, на его ссутуленные плечи. Потом перевела взгляд на Галину Петровну, которая смотрела на меня с торжествующим, победным презрением.
— Я все поняла, — сказала я на удивление спокойным, ровным голосом. — Абсолютно все.
Я развернулась, прошла в прихожую, сняла с крючка свою куртку и сумку, где уже лежали все наши документы и мое спасение. Я не смотрела больше ни на кого.
— Алиса! Ты куда? — испуганно крикнул Лена.
Я не ответила. Я открыла входную дверь и вышла на площадку. За мной раздались торопливые шаги.
— Алиса, подожди! — он схватил меня за локоть.
Я остановилась и медленно, очень медленно, освободила свою руку. Я посмотрела на него, и в моем взгляде не было ни злости, ни слез. Только пустота.
— Ты сделал свой выбор, Лена. Оставайся со своей семьей.
Я повернулась и пошла вниз по лестнице, не оглядываясь. Дверь нашей квартиры захлопнулась за моей спиной с глухим, окончательным стуком. Я вышла на улицу, под холодное осеннее небо, и сделала первый вдох свободного человека, у которого больше нет дома. Но зато есть план.
Три дня. Семьдесят два часа. Каждая минута тянулась как резиновая лента, готовая лопнуть. Я жила у Кати, в ее уютной однокомнатной квартире, где пахло корицей и спокойствием. Но внутри меня бушевал ураган.
Я почти не спала. В голове прокручивала тот последний разговор, лицо Лены, его молчание. Я проверяла телефон каждые пять минут. Ни звонков, ни сообщений. Ничего. Тишина была оглушительной и более жестокой, чем любые упреки. Он выбрал их. Окончательно и бесповоротно.
Катя старалась не лезть с расспросами, просто готовила еду, заваривала чай и иногда молча сидела рядом. Ее поддержка была тихой и надежной, как скала.
На четвертый день, ближе к вечеру, когда я в сотый раз перечитывала конспект с юридической консультации, в телефоне наконец раздался звонок. На экране горело имя «Лена». Сердце упало куда-то в пятки, а потом выпрыгнуло в горло. Я посмотрела на Катю. Та молча кивнула.
Я сделала глубокий вдох и приняла вызов, включив громкую связь.
— Алло, — мой голос прозвучал ровно и холодно.
— Алиса... — его голос был хриплым, уставшим, будто он не спал все эти дни. — Ты где? Вернись домой. Давай поговорим.
— Мы и так разговариваем, — ответила я. — И у меня нет дома, Лена. Его заняли твои родственники.
— Не говори так... — он помолчал. — Они... мама и Ира... они тоже волнуются.
Это была последняя капля. Та самая, что переполняет чашу.
— Волнуются? — я рассмеялась, и смех вышел горьким и колючим. — Они так «заволновались», что уже потребовали переоформить на них долю в моей же квартире? Или они «заволновались», пока рылись в наших с тобой документах? Это не волнение, Лена! Это захват!
— Я поговорю с ними... Успокою... — залепетал он.
— Говорить уже поздно! — голос мой сорвался, наконец выпуская наружу всю боль и ярость этих дней. — Ты уже все сказал! Своим молчанием! Своим бездействием! Когда твоя мать назвала себя хозяйкой в моем доме — ты промолчал! Когда твоя сера надела мой халат и полезла в мою косметику — ты промолчал! Когда они потребовали мою квартию — ты снова промолчал! Чего ты ждешь? Пока они совсем вынесут мои вещи на помойку и перепишут квартию на себя?
— Они же родня... — снова, как заклинание, прошептал он.
— Хватит! — крикнула я так, что Катя вздрогнула. — Хватит этой мантры! Я твоя жена! Мы должны быть семьей! А они — взрослые, самостоятельные люди, которые сели нам на шею и свесили ножки! И ты им в этом помогаешь!
Я замолчала, переводя дыхание. В трубке было слышно его тяжелое, прерывистое дыхание.
— Поэтому слушай меня внимательно, — продолжила я, уже спокойнее, но с железной решимостью в голосе. — Ультиматум. Либо они, либо я.
— Алиса...
— Я не закончила. Завтра, ровно в двенадцать дня, я приду к нашей квартире. Если к этому времени их и их вещей там не будет, я вызову службу по вскрытию замков, поменяю их, и они не ступят туда больше ни ногой. А с тобой... с тобой мы будем разговаривать через адвоката о разводе и разделе имущества. У меня на руках все документы, и я готова идти до конца.
В трубке повисла мертвая тишина. Я представляла его бледное, перекошенное от ужаса лицо.
— Ты не можешь так... это же... — он пытался найти слова.
— Могу. И я это сделаю. Закон на моей стороне. И, наконец-то, я сама на своей стороне. Решай, Лена. Твой выбор. Твоя мама и сестра, или твоя жена. До завтра.
Я положила трубку, не дав ему возможности ответить. Руки дрожали, но внутри была странная, холодная пустота. Я сказала все, что должна была сказать. Шах и мат.
Катя смотрела на меня с нескрываемым уважением и жалостью.
— Молодец, — тихо сказала она. — Это было сильно.
— Это было необходимо, — поправила я ее и отвернулась к окну.
За стеклом темнело. Завтра наступит новый день. И он принесет либо конец, либо начало. Но в любом случае, это будет моё решение. Мой шаг. Моя жизнь. Я больше не была заложником в своей же истории.