Он зашел в комнату отдыха младшего медперсонала и начал свой разговор с таких слов:
- Так! Слушайте меня внимательно...
Но я забегаю вперед. Все нужно рассказать по порядку.
Я работаю в ПНИ больше двенадцати лет и повидал всякое. Но когда к нам поступил новый пациент, по телу пробежал холодок. Мужчина лет сорока, одетый с иголочки, рассуждал логично и связно. Но в его глазах стояла шальная, злая искра. Нам сразу дали понять: парень из очень богатой семьи, и теперь всё наше учреждение — под особым надзором. Назовем его Кеша.
Врач лично провожал его до палаты. Кеша шел четким, высокомерным шагом, его каблуки гулко стучали по кафелю. Я, зная, кого к нам привезли, решил держаться подальше. Моя тактика — минимум контактов. Зачем лишние проблемы? Мне куда интереснее и веселее с ребятами с умственной отсталостью, они хоть и наивные, зато искренние.
— А я не в отдельной палате буду жить? Мама сказала, что я буду один, — заявил он врачу на пороге.
— У нас нет такой возможности, — начала врач свой отработанный, успокаивающий монолог, которым психиатры обычно запудривают мозги.
— Ясно, ясно! А контингент в палате нормальный? Меня ночью не придушат?
— Для этого у нас есть санитар, — врач кивнул в мою сторону. — Он проследит, чтобы вас не трогали.
— Охрана мне не нужна, я и сам справлюсь. Но вот ночью...
— Не волнуйтесь, ребята в вашей палате спокойные.
— Ну, это отлично...
Их диалог продолжался, но я уже не слушал. Из его личного дела, пересланного из карантинного отделения, я уже все узнал. Богатая семья, работал в банке у матери. Потом — запрещенные вещества, аморальный образ жизни, маргинализация. А в финале — шизофрения с манией величия и преследования. Мать, не справившись, уговорила его лечь в интернат «на время», пообещав забрать обратно, как только он «социализируется». Он согласился.
Однажды он мне признался, что сжег дом своего дяди во время семейного скандала. А чтобы избежать тюрьмы и компенсации, начал симулировать шизофрению. Но что скажешь психически больному человеку с манией величия? «Ясно, я тебя услышал». Но ни единому слову не поверишь.
Но вернемся к началу.
Он зашел в комнату отдыха младшего медперсонала и начал свой диалог с таких слов:
— Так! Слушайте меня внимательно! Кто мне постирает мои личные трусы?
Санитарка в этот момент пила чай и чуть не поперхнулась.
— Кидай в общую стирку, прачка постирает, — буркнула она.
Я же смотрел на него с выпученными глазами.
— Мои трусы — от Hugo Boss. Это бренд. Дорогие. А вдруг их кто-то стащит?
— А кому нужны твои поношенные трусы? — фыркнула санитарка.
— А можно постирать их в стиральной машине в ванной? — не унимался Кеша.
Я терпеливо объяснил, что ради одних трусов никто машину запускать не будет, и что проще помыть их вручную в раковине с казенным мылом.
Он фыркнул и вышел. Мы с санитаркой были в легком шоке от таких замашек и тихо посмеялись над его «презренными» трусами. Допив чай, я вышел и пошел обходить палаты. Заглянув в умывальную комнату, я застыл: там стоял Кеша, а рядом — Ванечка, молодой парень с умственной отсталостью, который как раз вручную старательно намыливал те самые брендовые трусы.
— Ванечка, оставь трусы в раковине и иди в палату, — сказал я спокойно.
Он растерялся и испугался, не зная, как поступить. Я работаю через двое суток, а Кеша здесь каждый день.
— Иди спокойно, никто тебя тронуть не посмеет. Можешь послушать свою музыку. А если кто-то к тебе пристанет — мы его сразу к врачу. Ему там назначат воспитательную процедуру, — акцентировал я.
Ванечка ретировался. Кеша смерил меня высокомерным взглядом. В тот день я окончательно решил: буду игнорировать этого эксплуататора, а за любой его косяк — сразу докладывать врачам. Пусть не зазнается. Пусть помнит, что, несмотря на все свои мании, он такой же пациент, как и все остальные.
Шло время. Он пытался наладить контакт с персоналом. Кому-то было не до него, а кто-то, как я, просто отмалчивался, отделываясь общими фразами. Зачем? Был же случай, когда он разговорился с медсестрой о том, как аминазин влияет на организм и почему люди после него так долго спят. А потом его мама подняла скандал в администрации, раздув из пустого разговора целую проблему.
Прошло несколько лет. Иду как-то по палатам, а в одной из них Кеша и Калашников (из предыдущего рассказа) играют в шахматы. Кеша с упоением рассказывал, как раньше пил дорогой алкоголь и летал по всему миру. Калашников молча слушал — ему было нечем похвастаться, только тяжелым опытом.
Вот в чем минус закрытого общества: ничего нового не происходит, и уже через пару месяцев пациенты рассказывают друг другу все свои истории, а потом им обсуждать становится нечего, кроме меню на завтра.
Прошло еще пару лет. Сидят Кеша с тем самым Ванечкой, вся жизнь которого прошла в детдомах и интернатах. И Кеша снова, как заезженная пластинка, повествует о дорогом алкоголе и путешествиях. Но речь его уже стала смазанной, мысли — путаными. Почему? С кем поведешься, от того и наберешься. Именно поэтому нам, сотрудникам, нельзя работать в таких учреждениях дольше десяти лет.
Что в итоге? Мама так его и не забрала. И уже никогда не заберет. Каждую неделю она привозит ему огромные сумки с едой. А он сидит в холле на диване, перекинув ногу на ногу, и, словно попугай из мультика, бубнит одно и то же: «А у нас на Таити… а я на Таити…»
Как вы думаете: правильной ли была моя тактика — игнорировать Кешу? Как бы вы действовали на моем месте? И как вы думаете, Кеша в самом деле симулировал болезнь в начале, или его признание о поджоге — это тоже плод его больного воображения и мании величия?
Ну и по традиции, обнял, приподнял, покружил, закружил, поставил. А тех кто не подписался и лайк не поставил, тех так не делаю. Ай, йай, йай!