24 октября 1928 года газета «Правда» сообщила, что Главрепертком запретил постановку пьесы Булгакова «Бег». Не помогло даже заступничество Горького, Луначарского и Станиславского с Немировичем-Данченко. Но вряд ли их высокая оценка могла «перевесить» аргументы Сталина, который сказал: «Бег» – это антисоветское явление.
Хотя странно. В то же время булгаковская пьеса «Дни Турбиных», написанная на основе романа «Белая гвардия», с неизменным успехом шла на сцене МХАТа. Ее постановку чиновники от театра поначалу тоже запретили. Сталин, узнав об этом, заинтерсовался. Ему устроили в театре закрытый просмотр. Кроме вождя в ложах сидели другие руководители партии и правительства. А в зале – партаппартчики рангом пониже.
Сталин во время спектакля молчал – и зал безмолвствовал. А после окончания пьесы он подошел к барьеру ложи, оглядел растерянных присутствующих, которые не знали что делать: свистеть или аплодировать, выдержал театральную паузу, почти по Станиславскому, а потом зааплодировал. В зале немедленно начались «бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию»…
В правительственной ложе был накрыт стол. Сталин с бокалом вина обратился к Станиславскому: «Скажите, Константин Сергеевич, сколь часто наши неучи из политпросвета мешают вам, выдающимся русским художникам?»
Станиславский не знал, как реагировать, растерялся: «Простите, не понял».
Иосиф Виссарионович пояснил: «Вам же приходится сдавать спектакли политическим недорослям, далеким от искусства... Вас контролируют невежды из охранительных ведомств, которые только и умеют, что тащить и не пущать... Вот меня и волнует: очень ли мешают вам творить эти проходимцы?».
Станиславский окончательно оторопел, а потом, придвинувшись к Сталину, прошептал: «Иосиф Виссарионович, тише, здесь же кругом ГПУ!».
Сталин расхохотался…
Вождю нравились «Дни Турбиных», он посмотрел спектакль несколько раз, хотя и говорил, что это «антисоветская штука, и Булгаков не наш».
В апреле 1929 года «Дни Турбиных» были сняты с репертуара. Автора вновь обвинили в пропаганде Белого движения. И тут неожиданно вмешался Сталин. По его указанию спектакль был восстановлен в репертураре МХАТа.
Многие говорили, что это было свидетельство перемены взглядов Сталина на историю и традиции русской армии. Позднее, как считается, не без косвенного влияния «Дней Турбиных», Сталин восстановил в Красной армии знаки различия, погоны и другие атрибуты Российской императорской армии.
Родовая память, если можно так сказать. Об этом же писал И.Л. Солоневич, вспоминая о спектакле «Дни Турбиных» 1929 года: «Публика Московского художественного театра не была средней публикой. Это было «отбор». Билеты в театры распределялись профсоюзами, и верхушка интеллигенции, бюрократии и партии получала, конечно, лучшие места и в лучших театрах. В числе этой бюрократии были и я: я работал как раз в том отделе профсоюза, который эти билеты распределял. По ходу пьесы, белогвардейские офицеры пьют водку и поют «Боже, Царя храни!»…
И вот тут наступает необъяснимое: зал начинает вставать. Голоса артистов крепнут. Артисты поют стоя и зал слушает стоя: рядом со мной сидел мой шеф по культурно-просветительной деятельности — коммунист из рабочих. Он тоже встал. Люди стояли, слушали и плакали. Потом мой коммунист, путаясь и нервничая, пытался мне что-то объяснить что-то совершенно беспомощное. Я ему помог: это массовое внушение. Но это было не только внушением».