Сходство имен, позывных и судеб со знакомыми людьми прошу считать вымыслом автора или случайным совпадением.
Первые работы и впечатления о «паре»
Первые работы в госпитале случились не с вновь поступающими, а с уже лечимыми бойцами, нуждающимися в травматичных перевязках и очередных операциях. Находящиеся в госпитале, а в первую очередь запланированные на эвакуацию, нуждающиеся в перевязках по назначенной очерёдности каждое утро «заполняют» операционные, как сегодня.
Некоторые перевязки проводят в палатах и перевязочных – анестезиологи их не касаются. Половина же – только для операционных. Они предполагаются долгими, болезненными, с решением вопроса о необходимости очередной операции в процессе осмотра после снятия бинтов. Только под анестезией.
По списку (каждое утро к старшему анестезиологу заявки подают со всех отделений) следовало обеспечить анестезиологические пособия для 12 бойцов, из них 5 анестезий назначено нам с Юлей. Так зовут анестезистку, которую я выбрал. При распределении на пары Семён спросил о наших предпочтениях (мы друг друга «по форме» видели впервые, не то что в работе), и я прервал тишину, сказав, что предпочитаю красный. Определённого дресс-кода по цвету и модели «хирургичек» у нас не было. Так я познакомился с Юлей, девушкой-анестезисткой в красном хирургическом костюме. Этот цвет спецодежды я носил многие годы. Юля работает в крупной больнице Москвы, в отделении кардиореанимации.
Все знают, как важен контакт между людьми, особенно работающими в операционной. Когда я был моложе, то думал, что всё проще делать самому: за все процессы в итоге отвечает именно врач. Тогда мне ещё не попадались такие анестезисты, которых я повстречал позже за годы практики.
У Юли не было опыта работы в операционной, но чутье не подвело. Сёстры отделений реанимации – элита, высший класс сестринского профессионализма, ответственности, долга (личное мнение). Юля стала редкой находкой для операционной бригады и бойцов, которым предстояло попасть к нам «на стол».
Немного о Юле, чей портрет сложился быстро:
Мгновенно «считывая» принцип работы своего врача (препараты, тайминг введения, методики интубации и манипуляций), она создала условия, когда всё оказывалось «под рукой», вовремя, с педантичным соблюдением сан-эпид режима, в какой бы операционной мы ни работали.
Вы когда-нибудь планировали в жизни что-то сделать идеально? Не как все, не как всегда или как «положено», а максимально, чтобы лучше уже невозможно. Я об этом.
При таком помощнике врачу невозможно работать в пол силы. Было бы стыдно не соответствовать напарнику. Я часто включаюсь в работу на «максималках», и чем сложнее случай, тем больше. А здесь не то, что хотел, я обязан был работать так, чтобы соответствовать. И не прослыть «полудоктором», «выгорающим» врачом, а показать наше ремесло в его красе. Профессиональный азарт реанимационной бригады – всегда на пользу больному. Так начиналась командировка.
Что-то объяснять, контролировать, доделывать – не требовалось. Уже через пару наркозов работа походила на взаимодействие роботизированных автоматизированных систем, взаимодействующих между собой и с телом больного.
Что-то объяснять, контролировать, доделывать – не требовалось. Уже через пару наркозов работа походила на взаимодействие роботизированных автоматизированных систем, взаимодействующих между собой и с телом больного.
В свободные минуты мы обсуждали не личную жизнь, а медицинские аспекты, связанные с патологией конкретного пациента. И это тоже указывало на уровень профессиональных и человеческих качеств напарника. Действие вводимых препаратов, варианты помощи при теоретически моделируемых экстренных ситуациях – обсуждения занимали минуты и часы общего времени в операционных.
Понимание анестезистом врачебной точки зрения по аспектам помощи пациентам в различных случаях на практике поможет и врачу, и пациенту. У Юли был неподдельный интерес к новой информации, а после обсуждений она всегда благодарила за (нередко развёрнутые) уроки, что для меня уже стало редкостью.
Первый пациент. «Кот»
О разнице подходов военных и гражданских врачей я напишу позже, а пока – «Кот». Это позывной бойца Котова, доставленного после «выхода из зелёнки» (из леса) и подорвавшегося на растяжке. В руках список назначенных мне пациентов и номера их палат. Сперва перевязываем тех, кто покинет госпиталь. Нужно успеть перевязать до медэвакуации. На уровне средней трети вчера ампутировали правую голень, культю не сформировали, и сегодня предстояло снятие бинтов, оценка тактики, небольшая косметическая операция и новая перевязка.
Случай почти плановый. Ни серьёзного шока с кровопотерей, ни дыхательной недостаточности или комы. Лежит Кот и искренне радуется, что выжил: «Бахнуло тогда сильно: чутье подало сигнал, что что-то натянул, это помогло податься корпусом дальше от растяжки и взрыва». Болит сильно, терпит. Не «раскис», общается без негатива. Достойное поведение. Прошу немедленно промедол и капельницу (несмотря на то, что обезболю его в операционной). Врач – тоже человек, и уважение человека к человеку может продиктовать первому поступки совершенно не обязательные, но повышающие на короткое время качество жизни второго.
Через 15 минут Кот на столе (доставил его на реанимационной кровати и переложил на операционный стол). Усаживаю, иду «мыться». Пациент не сразу понял, как это – сидя. Объясняю: «Спать не будете, но и болеть не будет, ни сейчас, ни 3–5 часов после операции. Один укольчик в поясницу». Кот заинтересован и воодушевлён: «Вчера боль была сразу после сна». Повторяю ему: «Не будет ни наркоза, ни боли. Это – спинальная анестезия».
Персонал операционной посмотрел с интересом, и я понял: регионарные анестезии в госпитале не практикуют. Шоки и дефицит времени (для скорейшего освобождения операционной под поступающих) – основные факторы, препятствующие этому методу здесь. План известен, а поступления пока нет. Так что уверенность в правильности происходящего меня не покинула: делаю укол (люмбальную пункцию), получаю ликвор, медленно ввожу бупивокаин. Спрашиваю про ощущения. Пациент успокоился, тепло разливалось по ягодицам, сверху вниз, боль стихала.
Оперировали Кота долгонько: шили, подрезали, закладывали салфетки с йодопироном, бинтовали. Не сэкономив времени на скорости обезболивания (5 минут мылся и 5 минут ждал болевого и двигательного блока), мы сэкономили время на пробуждении, сразу повезя пациента в палату. И операционную начали готовить под следующего бойца.
Матросов
МВТ (минно-взрывная травма) после встречи с дроном, с повреждением кистей обеих рук и правой голени, кучей металлической крошки в мягких тканях передней поверхности тела. Предстояла ревизия (операция) и новая перевязка. Тоже нетяжёлый случай для врача-анестезиолога. Но не для бойца. Объем случившихся повреждений и предполагаемых тканесберегающих операций напрямую повлияют на степень инвалидизации и качество жизни в мирное время. По-человечески хотелось всё сделать максимально и комфортно (без боли и с уважением) для него и всех наших бойцов.
Вводили дробно пропофол и фентанил каждые 180 секунд. Дыхание у больного сохранял самостоятельным, лишь иногда создавая глубокий вдох мешком Амбу, – реаниматологи поймут. Аппарат ИВЛ рядом, на паузе – я привык короткие анестезии проводить «вручную». В операционную зашёл Семён, он первые дни всегда заходил посмотреть, как мы работаем. Он заходил в операционные и дальше, а к нам перестал. Я это расценил как доверие. И не подводил.
Через 20 минут перевязка и корректирующая операция завершились. Минутой раньше, в начале бинтования, я ввёл половинную завершающую дозу наркоза, а Юля вколола «на дорожку» внутримышечно промедол. Это позволит обезболить пациента на несколько часов после операции, притупить свежие раневые ощущения. Матросова сразу переложили на транспортную кровать (расчёт наркоза был так же точен, как работа напарницы), а боец уже сам помогал перекладываться. Сказал спасибо и с головой укутался в одеяло, придерживая пододеяльник туго забинтованными и ещё не ощущаемыми в полной мере кистями с дефицитом пальцев.
Будни
Освоившись, познакомился с врачами нашей и меняющей нас смены (работа сутки через сутки), обзавёлся хорошим гаджетом – рацией с каналом на нужной мне частоте. Теперь я знал, что слышат старшие смен и наш Семён. Если кто-то поступает в противошоковую палату, по рации слышу: «Код красный» – и иду, не дожидаясь звонка. Помочь есть чем: от перевода на искусственную вентиляцию лёгких до перекладывания и сопровождения на КТ-диагностику. Семён это видел и не возражал.
Я слышал, что очерёдность, с которой старший вызывал нас в операционные, соответствовала физической очереди – кто ходил меньше, шёл следующим. Это справедливо. А я порой был не против проскочить вперёд, чувствовал в этом потребность и позже получал удовлетворение от хорошо выполненной работы. Со временем Семён заметил и это, давая такую возможность.
Постепенно мы видели всё более и более тяжёлые состояния и травмы. Бойцы получали помощь быстро и качественно. Нестеров, Лоскутов, Бакирбаев, Фоминов, Новиков – десятки фамилий и судеб проносились в операционных, оставляя след и в нас. Многих я запомнил отчётливо и теперь рассказываю вам о некоторых, умалчивая только локационные подробности, хронологию и даты событий.
Дни шли, наши наступали, отвоёвывая родные пяди и крохи. Каждый раз после таких манёвров появлялись бойцы в критических состояниях. В них вкладываешься особым временным и энергетическим ресурсом.
На грани фола
Без двадцати минут час ночи. Слышу по рации «Код красный». Спускаюсь, жду. В противошоковой палате всё готово.
Задачи бригады «противошока»:
✔ оформление;
✔ анализы, обследования;
✔ вызов сторонних консультантов;
✔ венозный доступ;
✔ дыхательная поддержка;
✔ обезболивание;
✔ капельницы.
Другими словами – начало комплексной диагностики и противошоковой терапии. Семён подошёл сразу. Он всегда спускается на каждого больного. Наши глаза приоткрыты наполовину. Ночное время и остатки человеческой «батарейки» допускают лёгкую сонливость, которая, как всегда, улетучится при появлении пациента.
Продолжение опубликую в понедельник. Пока всё только в памяти, не «на бумаге».
Ниже – ссылка на первую часть:
https://dzen.ru/a/aPDuhW3gFWGpc9qw?share_to=link