Когда Светлана произносила слова «я тебя люблю», она всегда смотрела Игорю прямо в глаза — так убедительнее. Пятнадцать лет этой маленькой хитрости, и он ни разу не усомнился. А она научилась лгать так виртуозно, что почти перестала замечать, где кончается правда и начинается театр одной актрисы.
Всё началось не со лжи. Всё началось с обычной женской усталости — той самой, когда хочется тишины больше, чем объятий.
Игоря она встретила двадцать лет назад на корпоративе, где он упорно пытался угадать, какой чай она любит.
— Зелёный? С жасмином? С бергамотом?
— С бергамотом, — улыбнулась она тогда. И он запомнил. На всю жизнь запомнил. Каждое утро уже пятнадцать лет он заваривал ей этот чёртов чай с бергамотом, даже когда она давно уже предпочитала обычный чёрный. Но говорить об этом было как-то… неудобно. Он же старается.
Первые годы были хорошими. Она любила его — или думала, что любила. Сейчас уже не вспомнить, где была искренность, а где просто программа «правильной женщины»: улыбайся, поддерживай, будь мягкой, не груби.
А потом что-то сломалось. Тихо, незаметно — как ржавеет замок, который забыли смазать. Она проснулась в одно июньское утро, когда за окном пели птицы и пахло черёмухой, посмотрела на спящего рядом Игоря — и поняла, что ей всё равно. Совсем.
Он открыл глаза, потянулся и сказал то, что говорил каждое утро:
— Доброе утро, любимая.
— Доброе утро, дорогой, — ответила она на автопилоте. Голос правильный, улыбка на месте. Только внутри — пустота размером с их двухкомнатную квартиру на четвёртом этаже.
С тех пор прошло семь лет. Семь лет идеальной игры. Она готовила его любимые котлеты, гладила рубашки, спрашивала, как прошёл день. Была образцовой женой — заботливой, нежной, внимательной. И абсолютно мёртвой внутри.
Каждое её «я тебя люблю» было ложью. Но ложью удобной — для него, для неё, для соседки тёти Веры, которая на лестничной площадке вздыхала: «Какие вы дружные, Светочка. Образцовая пара».
Но такую правду не говорят. Такую правду прячут под правильными словами и своевременными улыбками. Женщины веками учились этому искусству — изображать то, чего нет.
Однажды вечером они сидели на кухне. Игорь листал телефон, она резала салат. Запах укропа, скрип ножа по доске — всё как всегда. Вдруг он сказал:
— Свет, знаешь, я иногда думаю, как мне повезло. Ты такая… надёжная. Всегда рядом.
Она замерла с ножом в руке. Внутри что-то неприятно сжалось.
— Надёжная, значит?
— Ну да. В хорошем смысле. На тебя можно положиться.
— Как на швейцарский банк? — она усмехнулась.
Он не заметил иронии.
— Примерно, — улыбнулся. — Только лучше. Банк не варит борщ.
Светлана посмотрела на него — добродушное лицо, искренняя улыбка. Он действительно был хорошим. Просто ей было всё равно.
— Я тебя люблю, — сказал Игорь, подходя обнять её сзади.
— И я тебя, — ответила она, не оборачиваясь.
Эта фраза слетала с губ автоматически — как «здравствуйте» или «спасибо». Пустой звук, которым затыкают неловкую паузу.
Иногда по ночам, когда он уже спал, она лежала с открытыми глазами и думала: почему не уходит? Ответ был простым и неприятным — страх. Страх начинать заново в сорок семь. Страх признаться самой себе, что потратила лучшие годы на человека, к которому ничего не чувствует. Страх услышать от всех: «Да он же золото! Какая ты неблагодарная!».
И они были бы правы. Он не пил, не бил, не гулял. Идеальный муж по всем параметрам. Просто ей было скучно с ним настолько, что хотелось выть.
Как-то в субботу пришла подруга Марина — единственная, с кем можно было говорить почти откровенно. Игорь уехал на дачу к матери. Они сидели на кухне, пили вино из тех самых бокалов, что подарили на свадьбу.
— Света, ты когда-нибудь думала о том, чтобы свалить? — спросила Марина вдруг, наливая себе вторую.
Светлана поперхнулась.
— Куда свалить?
— От Игоря. Ты же его не любишь. Это видно невооружённым глазом.
— Мне сорок семь, Марин. Куда я пойду? У меня работа на полставки в библиотеке. Своего жилья нет.
— А ты хочешь?
Светлана посмотрела в окно. За стеклом сгущались сумерки, где-то лаяла собака, хлопали балконные двери.
— Не знаю. Иногда хочется. А потом думаю — зачем? Он же не плохой. Может, это я какая-то неправильная. Может, так у всех?
— У всех по-разному, — Марина достала из сумки свёрток. — Держи. С прошедшим днём рождения.
Светлана развернула. Красное платье — яркое, дерзкое, совсем не её.
— Марин, я такое не ношу.
— Вот именно. Ты носишь бежевое и серое. Как будто прячешься. А это — чтобы тебя увидели. Чтобы ты сама себя увидела.
Когда подруга ушла, Светлана примерила платье. Встала перед зеркалом и не узнала себя. Женщина в красном смотрела на неё с усмешкой — живая, немного наглая, совсем не та удобная жена, которой она притворялась.
Она налила себе вина, достала телефон. Месяц назад в книжном магазине познакомилась с мужчиной. Они говорили о Пелевине, смеялись над одними и теми же шутками. Он дал номер телефона. Она не позвонила — потому что замужем, потому что так правильно.
Сейчас правильность казалась смешной. Она написала: «Привет. Помнишь меня?»
Ответ пришёл через минуту: «Конечно. Думал, ты не напишешь. Встретимся?»
Светлана посмотрела на себя в зеркало. На женщину в красном, которая впервые за много лет улыбалась не из вежливости. Пальцы зависли над экраном.
Она написала ответ, но не отправила. Сняла платье, повесила в шкаф. Легла в пустую постель и всю ночь смотрела в потолок.
Утром вернулся Игорь — загорелый, довольный. Привычно чмокнул в щёку.
— Как тут без меня?
— Нормально. Марина приходила.
— Передавай привет. Я душ приму, потом позавтракаем.
Она кивнула и пошла на кухню — ставить чайник, доставать сковородку, жарить яичницу. Всё как всегда. Только руки дрожали.
За завтраком Игорь рассказывал про дачу, про соседей, про то, что мать опять пилила насчёт внуков.
— Света, может, правда подумаем? Ну, про ребёнка?
Она чуть не поперхнулась чаем.
— Игорь, мне сорок семь.
— Ну и что? Сейчас многие рожают. Медицина же шагнула вперёд.
— Не хочу я, — сказала она тихо.
— Почему?
Потому что не хочу связывать себя ещё сильнее. Потому что боюсь, что останусь здесь навсегда. Потому что иногда мне кажется, что я схожу с ума от этой правильной, тихой, удобной жизни.
— Просто не хочу. Поздно уже.
Он пожал плечами.
— Ладно. Как скажешь.
И они доели завтрак в тишине. Скрип вилок по тарелкам, гудение холодильника, тиканье часов на стене. Звуки их совместной жизни, которая была похожа на тихое болото — ни волн, ни бурь, ни жизни.
Вечером, когда Игорь смотрел футбол, Светлана незаметно открыла телефон. Её сообщение всё ещё было в черновиках. «Да, встретимся.» Два слова, за которыми могла начаться другая жизнь. Или та же самая, только с другим мужчиной и другим набором удобной лжи.
Она окончательно удалила черновик. Положила телефон. Посмотрела на Игоря — он увлечённо следил за игрой, что-то бормотал под нос. Совершенно счастливый человек, который даже не подозревал, что его жена умерла внутри семь лет назад и просто забыла сообщить ему об этом.
— Игорь, — позвала она.
— М?
— А ты меня любишь?
Он оторвался от экрана, удивлённо посмотрел на неё.
— Конечно люблю. Странный вопрос.
— А за что?
— Как за что? — он нахмурился. — Ты моя жена. Мы вместе пятнадцать лет. Что за глупости?
— Это не ответ.
— Света, ты о чём вообще? Может, тебе к врачу? Климакс начинается, наверное.
Она рассмеялась — коротко, без радости.
— Наверное.
Он снова уткнулся в телевизор. А она сидела рядом и думала: он даже не знает, кто я. Пятнадцать лет рядом — и он не знает ни одной настоящей вещи обо мне. Потому что я ему не показывала. Потому что удобнее было быть маской.
— Я тебя люблю, — сказал Игорь в рекламу, по привычке обнимая её за плечи.
— И я тебя, — ответила она. Автоматически. Как дышать. Как моргать.
Ночью, когда он уже спал, она встала и подошла к окну. Город спал, редкие окна светились в темноте. Где-то там люди любили по-настоящему, ссорились, мирились, жили. А она стояла у окна в своей удобной клетке и не могла сделать ни шага к двери.
В телефоне лежало новое сообщение от того мужчины: «Если надумаешь — я буду ждать. Но не вечно».
Она посмотрела на эти слова долго. Потом на спальню, где похрапывал Игорь. Потом на своё отражение в тёмном стекле — призрачное, почти невидимое. Как будто её уже нет.
Пальцы зависли над клавиатурой. Одно слово — «давай» — и всё изменится. Или не изменится, просто будет тот же спектакль, но на другой сцене.
Она закрыла телефон и вернулась в постель. Легла рядом с мужем. Он во сне обнял её. Она не отодвинулась — просто лежала с открытыми глазами и думала: «Завтра. Может, завтра я решусь».
Но завтра было точно таким же. И послезавтра. Красное платье висело в шкафу нетронутым — яркое пятно среди серых и бежевых тонов. Иногда она открывала дверцу, смотрела на него, гладила ткань. Но надеть не решалась.
Через месяц позвонила Марина:
— Платье надела?
— Нет.
— Света, ты понимаешь, что делаешь?
— Живу, как умею.
— А как хочется — не важно?
Светлана засмеялась.
— Марин, я уже забыла, чего хочу. Так долго притворялась, что сама не знаю, где маска, а где лицо.
— Тогда попробуй снять маску. Хотя бы на день. Надень красное платье. Сходи куда-нибудь. Одна. Без Игоря. Вспомни, каково это — быть живой.
Когда они закончили разговор, Светлана долго сидела на кухне. Потом встала, открыла шкаф, достала красное платье. Погладила ткань — мягкую, тёплую, живую.
Надела. Посмотрела в зеркало. Женщина в красном снова смотрела на неё с усмешкой. «Ну что, решилась?» — будто спрашивал её взгляд.
Она накрасила губы — в тон платью. Взяла сумочку. Написала Игорю записку: «Пошла по делам. Вернусь поздно». Вышла за дверь.
На улице было тепло. Пахло липой и свежескошенной травой. Люди оборачивались ей вслед — на эту женщину в красном, которая шла неизвестно куда, но шла уверенно, с высоко поднятой головой.
Она зашла в кафе, которое давно хотела зайти. Заказала кофе и пирожное. Села у окна. Смотрела на прохожих и вдруг поймала себя на мысли: она улыбается. По-настоящему. Не из вежливости, не для кого-то — просто так.
Телефон завибрировал. Игорь: «Где ты? Когда вернёшься?»
Она посмотрела на сообщение. Потом на своё отражение в окне кафе. На женщину в красном платье, которая впервые за семь лет почувствовала себя живой.
Написала: «Скоро».
Или не скоро. Может, не сегодня. Может, вообще не вернётся. А может, вернётся — но уже другой. Не маской, а собой. И тогда придётся сказать правду. Ту самую страшную правду, которую прятала пятнадцать лет: «Я не люблю тебя. Давно не люблю. Прости».
Или не скажет. Просто снимет красное платье, наденет привычное бежевое, улыбнётся и произнесёт: «И я тебя люблю, дорогой». Самая удобная ложь в мире. Самая безопасная.
Светлана допила кофе. Встала. Посмотрела на себя в зеркало у выхода. Женщина в красном кивнула ей — с пониманием, с усмешкой. «Выбирай», — будто сказал её взгляд.
Она вышла на улицу. Солнце садилось за дома, окрашивая небо в розовый и оранжевый. Красивое небо. Она давно не замечала таких вещей — красивое небо, запах липы, чьи-то голоса за окном.
Телефон снова завибрировал. Игорь: «Света, ты в порядке? Я волнуюсь».
Пальцы зависли над клавиатурой. Можно написать: «Всё хорошо. Еду домой». Можно написать: «Нам нужно поговорить». Можно вообще не писать — просто идти вперёд, туда, где начинается другая жизнь.
Она посмотрела на закат. На красное платье, которое наконец надела. На телефон в руке. На перекрёсток впереди — налево домой, направо в неизвестность.
И улыбнулась.
Потому что впервые за много лет выбор был за ней. И это был первый настоящий выбор, не продиктованный страхом, удобством или чужими ожиданиями. Просто её выбор.
Что она выберет — неважно. Важно, что она наконец поняла: жить в маске страшнее, чем снять её. Даже если под ней окажется кто-то совсем незнакомый.
А у вас есть красное платье, которое вы боитесь надеть? То самое, которое ждёт своего часа в шкафу? Может, сегодня — тот самый день?