Зина вытирала руки о фартук, когда свекровь произнесла это.
— Запустила себя совсем. Вон какая стала — ни кровинки в лице, платок серый. А потом удивляетесь, что мужики на сторону ходят.
Слова повисли в воздухе кухни, пропахшей квашеной капустой и дровяным дымом.
За окном февральская вьюга мела снег, наметая сугробы к самым наличникам. В углу тикали ходики — подарок ещё от Зининого деда.
— Чего вы, мать? — Зинаида обернулась от печки, где на чугунной сковороде жарились картофельные оладьи.
Свекровь, Прасковья Ивановна, сидела на лавке у стола, перебирала горох для посева.
Пальцы привычно отбрасывали порченые горошины в отдельную миску.
На голове платок в мелкий цветочек, лицо изборождено морщинами, как поле — бороздами после пахоты.
— А то не знаешь. Муж домой не ночует неделями, а ты всё на ферме да на ферме. Женщина должна за собой следить, красоту наводить, а не в телогрейке ходить с утра до ночи.
Зинаиде хотелось возразить, но горло сжалось. Она действительно выглядела измотанной.
Тридцать два года, а ощущение, будто все пятьдесят.
Руки огрубели от работы, кожа на лице обветрилась, волосы — когда-то пшеничные, густые — выбивались из-под платка седыми прядями.
— Я троих детей поднимаю, мать. С утра на дойку, потом огород, стирка, готовка. Когда мне за собой-то следить?
— Вот-вот, — свекровь кивнула, как будто Зинаида подтвердила её правоту. — А мужику надо, чтоб жена всегда при параде была. Духами пахла, губы красила. За Василием в молодости девки табуном ходили, а ты думала, он навсегда твой? Надо было держать его, а не распускаться.
Зинаида вернулась к печке. Оладьи начали подгорать. Она перевернула их деревянной лопаткой. Жир зашипел.
— Василий у меня золотой муж. Работящий, не пьющий. Дети его обожают.
— Золотой, — свекровь усмехнулась. — А где он сейчас? Опять на тракторе до полуночи? В феврале-то? Когда снег по пояс и работы никакой?
Это было правдой. Последние три месяца Василий исчезал из дома.
Говорил, что задержался в мастерской, нужно починить технику к весне.
Или — поехал в Кострому за запчастями. Возвращался поздно, молчаливый, пах табаком и чем-то ещё — сладковатым, незнакомым.
Одеколоном, что ли? Но у Василия никогда не было одеколона.
— У него аврал перед севом, мать. Вы же знаете, как в колхозе.
— Знаю, знаю, — свекровь поднялась, отряхнула юбку от гороховой шелухи. — Только ты не мне сказки рассказывай, а себе. Смотри, чтоб не поздно было спохватиться.
Она вышла в сени, хлопнула дверью. Зинаида осталась одна. Оладьи дымились на сковороде. Она сняла их, выложила на тарелку, накрыла полотенцем.
За столом сидеть не хотелось. Подошла к окну, посмотрела на заснеженную улицу.
Деревня Боговарово утопала в сугробах. Дома стояли тёмные, лишь кое-где мерцал свет в окнах.
Дым из труб поднимался столбом в морозном воздухе. Где-то вдалеке залаяла собака. Зинаида прислонилась лбом к холодному стеклу.
Неужели свекровь права?
***
Они познакомились девятнадцать лет назад — на сенокосе.
Зинаида тогда была подростком, помогала на колхозной ферме: таскала грабли, училась доить коров.
Василий, тракторист, уже работал в бригаде — ему было двадцать три, ей четырнадцать.
Высокий, жилистый, с кудрявыми русыми волосами и глазами цвета летнего неба. Играл на гармошке лучше всех в округе.
На вечёрках в клубе девки вились вокруг него роем, но со временем он обратил внимание на Зинаиду — когда она подросла, расцвела, стала ходить на танцы уже не девчонкой, а девкой.
— Ты, Зиночка, не такая, как все, — говорил он тогда. — У тебя душа светлая, добрая. С тобой хочется дом строить, детей растить.
Они поженились, когда ей исполнилось восемнадцать. Свадьбу играли три дня — с гармошкой, плясками, бочкой самогона и студнем на всю улицу.
Василий сам смастерил им избу — крепкую, с резными наличниками, с печкой, которую сложил старый Митяй, печник.
Завели хозяйство: корову, кур, огород в полгектара.
Дети пошли один за другим.
Сначала Лидочка, потом через два года Петька, ещё через три — Гришка.
Василий работал в колхозе с утра до ночи, Зинаида — на ферме и в огороде. Жили небогато, но крепко.
У Василия была одна страсть — мастерить гармошки. В сарае у него стояли верстак, инструменты, заготовки.
По вечерам он выпиливал планки, подгонял меха, настраивал голоса. Получалось ладно — гармошки продавал на ярмарках в Костроме, выручал по сорок-пятьдесят рублей за штуку.
— Вась, а давай на эти деньги Лидке пальто купим к школе? — просила Зинаида. — Или Петьке валенки новые?
— Куплю, куплю, — отмахивался он. — Только вот ещё одну доделаю, тогда и поедем.
Но последние месяцы всё изменилось. Василий забросил гармошки. Верстак пылился в сарае, заготовки лежали нетронутые.
Он стал раздражительным, замкнутым. На вопросы отвечал односложно. С детьми почти не разговаривал.
— Папа, а пойдёшь со мной на лыжах? — спрашивал восьмилетний Гришка.
— Некогда мне, сынок. Дела.
— Пап, а покажешь, как гармошку настраивать? — просила тринадцатилетняя Лидочка.
— Потом. Вырастешь — научишься.
Зинаида пыталась разговорить мужа, но он уходил от ответов.
— Вась, что с тобой? Ты какой-то не такой.
— Всё нормально. Устал просто.
— Может, заболел? Давай к фельдшерице сходим?
— Не надо. Пройдёт.
Но не проходило. Зинаида чувствовала — что-то не так.
И это «что-то» гнездилось в её сердце тревогой, тупой, изматывающей.
В начале марта в деревню приехала новая учительница — Людмила Сергеевна. Молодая, лет двадцати трёх, из Костромы.
Блондинка с короткой стрижкой, в модном пальто с подплечниками и туфлях на каблуке. Она заменила старую Евдокию Матвеевну, которая ушла на пенсию.
Дети рассказывали о ней с восторгом.
— Мам, она такая красивая! — щебетала Лидочка. — И так интересно уроки ведёт! Сегодня нам про Пушкина рассказывала.
Зинаида слушала вполуха. Радовалась, что детям нравится учительница.
Но однажды вечером случайно услышала разговор на улице. Две соседки, Нюра и Феклисовна, переговаривались у калитки.
— Слыхала, эта новенькая-то, учительница? С кем-то из наших встречается.
— Да ну? С кем?
— Говорят, с Василием Зининым. Видали их вместе у клуба.
— Да брось! Он же семейный, трое детей.
— А ты думаешь, это кого-то останавливает? Мужик в самом соку, а жена его — совсем извелась. Вон какая стала — ни кожи, ни рожи.
Зинаида замерла на крыльце с вязанкой дров в руках.
Полешки вывалились, покатились по ступенькам. Соседки обернулись, увидели её, смутились.
— А, Зина, это ты. Здорово.
— Здорово, — выдавила Зинаида.
Она подобрала дрова, внесла в избу. Руки тряслись. Неужели правда?
Нет. Не может быть. Это сплетни.
Деревенские бабы всегда найдут, о чём языком почесать.
Но тревога не унималась. Зинаида решила проверить.
На следующий день, когда Василий ушёл «в мастерскую», она попросила соседа Егора присмотреть за детьми и отправилась к колхозному гаражу.
Март выдался сырой. Снег подтаивал, превращался в кашу. Зинаида шла по дороге в резиновых сапогах, полы телогрейки хлопали на ветру.
Добралась до гаража — огромного кирпичного здания с покосившимися воротами.
Внутри стояли тракторы «Беларусь», грузовики, прицепы. Пахло соляркой и машинным маслом.
— Вася здесь? — спросила она у механика Толи.
— Вася? — Толя вылез из-под трактора, вытирая руки ветошью. — Да его тут уже час как нет. Уехал куда-то.
— Куда?
Толя пожал плечами.
— Откуда мне знать? Сказал — дела, и укатил.
Зинаида побрела обратно. Голова гудела. Если Василия нет в мастерской, где он? Неужели действительно с этой учительницей?
Она вернулась домой, принялась за домашние дела.
Почистила картошку на ужин, постирала бельё, покормила кур. Но мысли крутились как белка в колесе.
Вечером Василий вернулся поздно. Зинаида сидела за столом, чинила Гришкины валенки. Дети спали. В избе горела лампа, потрескивали дрова в печке.
— Где был? — спросила Зинаида, не поднимая глаз от работы.
— В мастерской. Чинил трактор.
— Толя сказал, ты уехал.
Василий помолчал. Снял телогрейку, повесил на гвоздь.
— Ездил в Кострому. За деталями.
— В Кострому, — повторила Зинаида. — А чего молчал утром?
— Забыл. Что за допрос?
Он прошёл к печке, налил себе чаю из самовара. Зинаида смотрела на его спину — широкую, знакомую.
Василий всегда был немногословным, но сейчас в его молчании чувствовалось что-то ещё. Отстранённость. Холод.
— Вась, ты мне скажи честно. Что-то случилось?
— Ничего не случилось. Работа, устал. Ты чего придралась?
Зинаида не ответила. Василий допил чай, прошёл в спальню. Зинаида осталась сидеть за столом. Валенок лежал на коленях, игла застыла в пальцах.
Может, она правда придумывает? Может, Василий просто устал, и больше ничего?
Но внутри всё холодело.
***
Ответ пришёл через две недели.
Зинаида стирала в бане — большой деревянной постройке за огородом.
Натопила печь, вскипятила воду, намылила бельё хозяйственным мылом.
Руки горели от горячей воды, пар застилал глаза. Она полоскала Василину рубашку, когда из кармана выпал сложенный листок.
Зинаида подняла его, развернула.
Почерк был женским, аккуратным.
«Васенька, жду тебя сегодня в восемь у школы. Скучаю. Твоя Люда».
Зинаида перечитала записку три раза. Слова не укладывались в голове.
Значит, правда.
Она опустилась на лавку. Рубашка выпала из рук в таз, забулькала в мыльной воде. В голове стоял шум, как будто в ушах звенел колокол.
Василий изменяет ей. С этой учительницей. Молодой, красивой, из города.
Зинаида сидела без движений очень долго. Может, час.
Потом встала, отжала бельё, развесила на верёвках.
Вернулась в избу. Дети играли во дворе, их крики доносились с улицы. Свекровь дремала на лавке у окна.
Зинаида достала записку из кармана фартука, перечитала ещё раз. Нужно было что-то делать. Но что?
Она дождалась вечера. Покормила детей щами, уложила спать. Василий, как обычно, ушёл «в мастерскую». Зинаида накинула платок, вышла на улицу.
Март уже пах весной. Снег почти растаял, обнажив прошлогоднюю траву. С крыш капало, в лужах отражались звёзды.
Зинаида шла по деревне, не зная, зачем. Просто идти, чтобы не сидеть в избе, не сходить с ума от мыслей.
Она дошла до школы — двухэтажного кирпичного здания на окраине. У крыльца горел фонарь.
И там, в круге света, стояли двое — Василий и женщина в светлом пальто.
Зинаида остановилась в тени старой берёзы. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на всю улицу.
Василий обнимал учительницу за талию. Та запрокинула голову, смеялась. Он что-то говорил ей, она кивала. Потом они поцеловались.
Зинаида зажмурилась. Когда открыла глаза, они всё ещё стояли обнявшись.
Учительница гладила Василия по щеке, он улыбался — так, как давно не улыбался дома.
Зинаида развернулась и побежала. Споткнулась, упала, разбила колено о камень. Поднялась, побежала дальше.
Добежала до дома, ворвалась в избу. Свекровь проснулась, испуганно уставилась на неё.
— Ты чего?
Зинаида не ответила. Прошла в спальню, легла на кровать лицом к стене. Свекровь постояла в дверях, потом ушла.
Зинаида лежала и смотрела в темноту. Слёзы не шли. Внутри было пусто — так бывает, когда что-то ломается окончательно и бесповоротно.
***
Наутро она встала рано, как обычно. Растопила печь, сварила кашу, разбудила детей.
Василий спал в спальне. Зинаида не стала его будить.
Когда дети ушли в школу, она села за стол напротив свекрови.
— Мать, вы были правы. У Василия другая.
Прасковья Ивановна отложила вязание.
— Откуда знаешь?
— Видела. Вчера у школы. С учительницей.
Свекровь помолчала, потом вздохнула.
— Я так и думала. Ну что ж. Бывает. Ты главное не раздувай. Переспит, наиграется и вернётся. Ты уж постарайся его удержать. Причешись там, платье надень приличное.
Зинаида посмотрела на свекровь. В её лице не было сочувствия — только усталое равнодушие.
— Я ничего удерживать не буду, мать.
— Ну-ну. Куда ты без него? Троих детей одна поднимать будешь?
— Буду.
Прасковья Ивановна хмыкнула.
— Молодая ещё. Поживёшь — поймёшь.
Зинаида встала, вышла во двор. Нужно было подумать. Одно дело — узнать об измене, другое — решить, что делать дальше.
Она пошла к сестре Агриппине. Та жила на другом конце деревни, работала в колхозной конторе счетоводом.
Муж её, Степан, служил в милиции в Костроме. Детей у них не было.
Агриппина встретила сестру на пороге. Увидела её лицо и сразу всё поняла.
— Заходи.
Они сели на кухне. Зинаида рассказала всё — про записку, про то, что видела у школы. Агриппина слушала молча, потом налила обеим чаю.
— Вот же поганец, — сказала она коротко. — Что делать будешь?
— Не знаю. Развестись, наверное.
— Правильно. Такого прощать нельзя. — Агриппина прихлебнула чай. — Только смотри, чтоб дом не отнял. Документы все у него на руках?
— На нём дом записан. Он строил.
— Вот это плохо. Может переписать на кого хочет. Или продать.
— Да ну, — Зинаида покачала головой. — Зачем ему продавать? Это же наш дом.
Агриппина посмотрела на сестру с сомнением.
— Зина, ты ещё не знаешь, на что человек способен, когда голову теряет. Присмотрись. И документы спрячь, если сможешь.
***
Разговор с Василием случился вечером. Зинаида дождалась, пока дети заснут, и прошла в спальню.
Василий лежал на кровати, дымил, смотрел в потолок.
— Нам нужно поговорить, — сказала она.
Он повернул голову, посмотрел на неё. В глазах мелькнуло что-то — тревога? вина?
— О чём?
— О тебе и этой учительнице.
Василий резко сел.
— Кто тебе сказал?
— Я всё сама видела.
Он помолчал, затушил сигарету в блюдце на тумбочке.
— Ну и что теперь?
— Как «что»? — Зинаида не верила своим ушам. — Ты мне изменяешь, а я должна молчать?
— Не кричи. Детей разбудишь.
— Не смей мне указывать! — Голос её сорвался. — Девятнадцать лет вместе! Троих детей родила! А ты?
Василий встал, прошёлся по комнате.
— Зина, ты не понимаешь. Я устал. Устал от этой жизни. От колхоза, от деревни, от всего. Мне тридцать шесть лет, а я как загнанная лошадь. Пахать да пахать, а что в итоге? Ни денег, ни радости. Только работа.
— А я, по-твоему, отдыхаю? — Зинаида шагнула к нему. — Я с утра до ночи вкалываю! Ферма, огород, дети, дом! И не жалуюсь!
— Ты не понимаешь, — повторил он глухо. — Люда даёт мне то, чего ты дать не можешь.
— Что именно?
— Она верит в меня. Говорит, что я талантливый. Что мог бы в городе работать, на мебельной фабрике. Мастером. Хорошие деньги получать.
Зинаида уставилась на него.
— И ты в это веришь? Что какая-то девчонка из города вдруг решила поднимать деревенского тракториста?
— Она не девчонка! И любит меня!
— Любит, — Зинаида усмехнулась горько. — А про жену твою, про детей знает?
Василий отвернулся.
— Знает. Я ей всё рассказал.
— И что? Она готова ждать, пока ты семью бросишь?
— Я не брошу детей, — он повернулся резко. — Просто... Я хочу жить по-другому. Понимаешь? Не так, как отец мой жил, как дед. Хочу вырваться отсюда.
Зинаида смотрела на мужа и не узнавала его. Этот человек с горящими глазами, с нервными движениями рук — кто он?
Не тот Василий, за которого она выходила замуж. Не тот, кто мастерил гармошки и пел детям песни перед сном.
— Уходи, — сказала она тихо.
— Что?
— Уходи отсюда. К своей Люде. Раз уж так хочешь вырваться.
Василий открыл рот, закрыл. Потом кивнул.
— Хорошо. Я соберу вещи.
Он взял сумку из шкафа, начал складывать одежду. Зинаида стояла и смотрела. Внутри всё онемело.
— Документы на дом где? — спросил Василий.
— Зачем тебе?
— Надо. Переоформлю на мать. Чтоб детям достался.
Зинаида колебалась. Потом достала из комода папку с бумагами, отдала ему.
— Только не вздумай продавать.
— Да что ты! — Василий сунул документы в сумку. — Это же наш дом.
Он застегнул сумку, накинул телогрейку.
— Я буду помогать деньгами. И детей навещать.
Зинаида не ответила. Василий постоял, потом вышел. Хлопнула дверь. Зинаида осталась одна в спальне.
И только тогда заплакала.
***
Первую неделю после ухода Василия Зинаида жила как во сне.
Вставала, кормила детей, шла на ферму, возвращалась, готовила ужин. Дети спрашивали, где папа. Она отвечала — уехал в командировку.
Но долго скрывать не получилось. Деревня гудела.
— Слыхала? Василий Зинин к учительнице переехал!
— Да ну? А жену с детьми бросил?
— Бросил. Говорят, разводиться будет.
Зинаида слышала эти разговоры, когда шла по деревне.
Соседки смотрели на неё с жалостью и любопытством. Некоторые здоровались сочувственно, другие отводили глаза.
Зинаиде хотелось провалиться сквозь землю.
Дети тоже начали замечать.
— Мам, а правда папа ушёл к другой тёте? — спросила Лидочка как-то вечером.
Зинаида гладила бельё. Утюг тяжёлый, чугунный, накалённый на печке.
— Кто тебе сказал?
— Девчонки в школе. Говорят, что папа с Людмилой Сергеевной теперь живёт.
Зинаида поставила утюг, села рядом с дочерью.
— Лидочка, взрослые иногда ошибаются. Папа сейчас не с нами, но это не значит, что он вас не любит.
— А почему он ушёл?
Как объяснить ребёнку то, что сама не понимала?
— Устал папа. Захотел пожить по-другому.
— А он вернётся?
— Не знаю, доченька.
Лидочка обняла мать. Зинаида прижала дочь к себе, зажмурилась. Слёзы снова подступали, но она сдержалась.
Эксклюзивный рассказ: "Софушка. Внучка ведьмы"