Новый сосед оказался страшно общительный. Для интроверта вроде меня, да ещё и в состоянии, когда лучшим собеседником казался узор на обоях, такая общительность была сродни пытке. Он появился в квартире напротив месяц назад, примерно тогда же, когда тишина в моей квартире стала гулкой и окончательной после отъезда жены.
«Я уезжаю к маме и даже не вздумай звонить – всё завяли помидоры...»
Теперь я мог часами сидеть в кресле и смотреть в окно, не видя ни деревьев, ни машин, просто растворяясь в серой пелене за стеклом. Общаться мне было тошно. По настоящему, до физической тошноты. И этот Михаил своим сиянием будто нажимал на больной зуб.
Я научился распознавать его шаги: лёгкие, подпрыгивающие, несущие в себе какую-то невыносимую жизненную энергию. Стучал в дверь он как дятел — настойчиво, весело. Он принёс пирог, держа его в руках как пропуск в мою затворническую жизнь.
«Сосед Михаил!»— представился он, сияя так, будто выиграл путевку ко мне в прихожую, в самый эпицентр моей тоски. Он сделал лёгкое движение вперёд, но я не дал ему войти, с каменным лицом, выдавил из себя.
—Аппетита нет, — сказал я голосом, под который можно было бы хоронить надежды. — И чайник сломан.
Я закрыл дверь. Не хлопнул, а именно закрыл — медленно и неумолимо, как опускают забрало. Пирог он так и унёс обратно. Слишком яркий, слишком домашний, он был чужеродным элементом в моём стерильном мире боли. В моём мире не было места для тёплого теста и яблочной начинки; здесь питались только консервированным безразличием.
Второй раз он поймал меня у почтовых ящиков.
—О, сосед! Я случайно заметил у вас гитару! У меня друзья есть они музыканты-любители. Может присоединитесь к нам в субботу.
—В гитаре завелись мыши. Как жена съехала, сразу и завелись. А по субботам я дезинфекцию провожу. Всех друзей.
Он не оскорбился. Он просто продолжал сиять. Это было невыносимо.
И вот, как-то утром, звонок. Я посмотрел в глазок. На пороге стоял Михаил. И в его руках, перекрывая собой весь дверной проём, колыхался, торчал, топорщился монстр. Это был кактус. Вернее, нечто, напоминающее кактус, но будто выросшее в зоне отчуждения. Бугристое, неравномерное, покрытое жёсткими колючками и какими-то странными войлочными проплешинами. Он был уродлив, как грех.
Не знаю зачем, но я открыл дверь.
— С добрым утром! — Михаил, кажется, вообще не умел говорить без восклицаний. — Вижу, у вас дома немного… минималистично! Это Эуфорбия – зовут Матильда! Она скрасит ваш уют!
Он протянул горшок. Я взял его автоматически. Он был тяжёлым, земля влажной.
—Ну и зачем мне эта Матильда? — спросил я. — У меня свой режим влажности. И тишины. Женский пол не выносит моего климата. А он… а она не стреляет спорами?
— О, нет! Она очень спокойная! Цветёт, представляете, раз в десять лет! Настоящее событие!
— Раз в десять лет, — повторил я, глядя на это колючее недоразумение. — То есть всё остальное время она просто… напоминает мне, что время идёт, а чудес не случается? Спасибо, у меня календарь есть.
Михаил засмеялся, будто я сказал нечто остроумнейшее.
—Вы очень обаятельный человек! Ну, я побежал! Удачи вам с Эуфорбией! И телефончик мой возьмите, вдруг вопросы будут по цветочку.
Дверь закрылась. Я остался в прихожей с кактусом в руках.
– «Хринасе, цветочек! Сказали мыши из гитары».
Отнести на помойку? Рука не поднималась. Это было бы слишком жестоко, еще и лень. Я поставил его на подоконник в гостиной, в самый дальний угол. «Пусть живёт, — мрачно подумал я. — Будет моим личным символом тщетности бытия».
Прошла неделя. Кактус молчал. Он был идеальным соседом по комнате. Не просил еды, не включал телевизор, не рассказывал анекдотов. Я начал понемногу забывать о его существовании. Пока не случился тот самый день.
День был ужасным. С утра прорвало трубу у соседей сверху, мой потолок благополучно протек. В конторе прошел слух. Жена начальника, нашла в его машине женские трусы. Настроение босса было буйное. Оскал хищный. А из конторы нам бежать было не куда. Еще по дороге домой меня облила грязью проезжающая мимо мусоровозка.
Я вошёл в квартиру с ощущением, что вселенная объявила мне персональную бойкот. Это была та самая, знакомая до тошноты тоска, только теперь сдобренная ощущением полного, окончательного провала.
Я не включил свет. Провалился в кресло и сидел, глядя в потолок, слушая, как капает вода в подставленную тару. В комнате было темно, и только слабый свет фонаря с улицы падал на подоконник.
И тут я это увидел.
На макушке моего уродливого, богом забытого кактуса распустился цветок. Он был нереальный. Огромный, бархатисто-белый, с перламутровым отливом. Он словно светился изнутри, отбрасывая призрачное сияние на окружающие его колючки. Он был прекрасен. Абсурдно, немыслимо прекрасен в своём несоответствии носителю.
Я встал, подошёл ближе. Цветок был размером с мою ладонь. Он пах. Сладковато, тонко, как дорогие духи или как пыльца неземных растений. Я просидел перед ним несколько часов. Смотрел, как свет играет в его лепестках. Это было чудо. Тихая, личная сенсация, произошедшая в полной темноте и тишине, специально для меня. Впервые за долгие месяцы в груди что-то сдвинулось с мёртвой точки. Не радость, нет. Но изумление. Чистое, детское изумление.
Утром я, не выдержав, набрал Михаила.
— Алло, сосед! — его голос был бодр, как всегда.
—Михаил, это ваш… сосед. Матильда...
В трубке повисла тревожная пауза.
—С ней что-то случилось? Вы её убили?
—Нет. Она… она цветёт.
—Что?! — с его стороны послышался звук, будто он уронил трубку. — Не может быть! Ей всего семь лет! Это невозможно!
—Ну, — сказал я, глядя на свой личный парадокс, — видимо, она у меня акселератка. Или вселенная решила пошутить.
Через пять минут в мою дверь стучали. Михаил ворвался в квартиру, не снимая тапочек.
— Где? Покажите!
Он подбежал к подоконнику и замер, словно перед Туринской плащаницей.
—Ничего себе… — прошептал он. — Это же чудо. Она никогда не цвела у старой хозяйки. Такая одинокая, суровая… и вдруг такое.
Мы стояли вдвоём и молча смотрели на цветок.
—Знаете, — сказал я, нарушая тишину. — Я думал, вы просто навязчивый тип с плохим вкусом в подарках.
—А я думал, вы просто угрюмый тип, который ненавидит всё живое, — ответил Михаил, не отрывая глаз от кактуса.
— И кто же мы теперь? — спросил я.
—Мы соседи, — он обернулся и улыбнулся. На этот раз улыбка была не сияющей, а обычной, человеческой. — У которых есть общее чудо. Пусть и в виде уродливого кактуса.
Цветок продержался до вечера и увял. Но на подоконнике он так и остался. Теперь он стоит не в углу, а посередине. А я иногда, проходя мимо, трогаю его колючки и говорю: «Ну, Матильда, ждём следующего сезона. У нас с тобой ещё десять лет впереди».
И знаете, впервые за долгое время, это будущее не казалось мне таким уж пугающим.