🔹 Заявка на «большую историю»
Сериальная эпопея Андрея Кончаловского берёт на абордаж двадцатилетие — от 1905-го до 1924-го: убийства, восстания, война, три революции. На передний план выдвинут вымышленный офицер-охранитель Михаил Прохоров (Юра Борисов), которому велено ловить «подполье» и спасать шатающийся режим. Амбиция — показать не бронзовых идолов, а людей, которых несёт течением истории.
🔹 Хронология без клея
Между сериями зияют провалы по пять лет, а склейка делается хроникой и закадровым голосом. В результате вместо цельной панорамы — набор виньеток: конец третьего эпизода — погоня, начало пятого — «волнения подавлены Столыпиным». История звучит как конспект на полях, а не драматургия.
🔹 Историческая вольность — без вкуса
Проект сразу предупреждает: «хроники» условны. Но художественные дописывания (вроде приписанного Лютеру убийства Гапона) не создают новой оптики — лишь сбивают доверие. Точности тут не больше, чем у шекспировских хроник, а вот сочетаемость факта и вымысла заметно хуже.
🔹 Любовный водевиль в центре бури
Инфернальный Лютер, мечтательный пианист Лёша (Никита Каратаев) и аристократка Ариадна (Юлия Высоцкая) тянут на себе многоугольник страстей. В середине к поклонникам внезапно примыкает и Прохоров. Эти сцены звучат как дневные мыльные оперы и выбивают тон: пока столетие хрустит позвонками, герои томно смотрят в окно.
🔹 Люди вместо идолов — на половину хода
Кончаловский действительно пытается разгероизировать политиков: Ленин (Евгений Ткачук) — не статуя, а человек с неловкостью и аппетитом на круассаны; Николай II (Никита Ефремов) — не «царь-машина», а уставший отец семейства. Но отрывочность арок сводит замысел к сериям мемов: остроумно, местами метко — и мимо глубины.
🔹 Прохоров как идеал, Борисов как двигатель
Прохоров выписан почти символом «безупречного офицера» — и потому плосок. Жизнь в образ вдыхает харизма Борисова: нерв, усталость, сдержанное достоинство. Там, где текст упрощает, актёр вытягивает.
🔹 Внутренняя политика, которой нет
Вместо партийных столкновений — семейные и любовные сюжеты: Ленин с Крупской и Инессой, а не Ленин с Плехановым. Попытка рассказать «большое через малое» закономерна, но без связок и психологической прописанности «малое» растворяется, а «большое» не проступает.
🔹 Визуальный строй и приёмы
Монтаж, хроника, закадровый текст — инструменты, которые должны были цементировать историю, но выбиваются из фактуры. Отдельные сцены (прибытие Ленина в Петроград, дворцовые интриги) работают на уровне постановочной яркости; цельного стилистического кода нет.
🔹 О чём на самом деле говорит автор
Сквозной тезис прозрачен: государство держится на коррупции, и это «вечный двигатель» российской истории — от великих князей до революционеров. Деньги как регент Истории, а не идеи и не «мировой дух». Урок прямолинейный, запоздалый — и звучащий рефреном слишком часто.
🔹 Итоговый нерв
«Хроники русской революции» хотели стать романом-реками, а сложились в альбом открыток: кое-где остроумные, местами эффектные, в сумме — не связные. Смотреть ради Борисова и отдельных острых эпизодов можно; как «большой разговор с прошлым» — увы, нет. История здесь не течёт — её перелистывают.