Глава 1
Ком в горле встал таким тугым, болезненным узлом, что я едва смог проглотить глоток дорогого вина. Оно было терпким, с нотками дуба и чего-то еще, чего я не мог распознать, как не мог распознать выражение ее глаз across the столика. Они были спокойны, почти пусты. А слова, только что слетевшие с ее губ, висели между нами тяжелым, отравленным облаком. «Я ищу выгоду, а не любовь». Это прозвучало так же буднично, как если бы она заказала еще одну бутылку воды или попросила передать соль.
Я отставил бокал, и его ножка с тонким, едва слышным звоном столкнулась с тарелкой. Звук показался мне оглушительным в гулкой тишине, наступившей после ее заявления. Ресторан был слишком пафосным, слишком правильным. Мягкий свет брассерных светильников отсвечивал в хромированных деталях интерьера, со стен смотрели абстрактные полотна, в которых угадывались то ли всплески эмоций, то ли просто хаотичные мазки дорогой краски. Я привел ее сюда, чтобы произвести впечатление. Глупец.
— Выгоду? — мой голос прозвучал сипло, чужим. Я прочистил горло, чувствуя, как горит лицо. — То есть, как это понять?
Она не смутилась. Ни капли. Отломила изящный кусочек от круассана с трюфелем (заказ которой я сейчас уже воспринимал как часть какого-то абсурдного спектакля) и медленно прожевала. Ее движения были выверенными, экономичными. Ничего лишнего.
— Все очень просто, Артем. — Мое имя на ее языке звучало холодно и отстраненно. — Любовь — это нестабильная валюта. Сегодня она есть, завтра ее обесценили. Она требует гигантских эмоциональных вложений, а дивиденды, как правило, равны нулю. Чаще всего — убытки. А вот выгода… Выгода осязаема. Ее можно измерить, пощупать, ею можно воспользоваться.
Я смотрел на нее, и в голове стучала одна-единственная мысль: «Я сорок минут готовился к этому свиданию, выбирал рубашку, репетировал шутки, боялся показаться скучным». А она сидела напротив и проводила холодный, аналитический разбор моей персоны как актива. Возможно, малоликвидного.
— И… я подхожу? — спросил я, и в собственных ушах это прозвучало унизительно жалко. Я не хотел этого тона, хотел сарказма, колкости, но получилась лишь неуверенная попытка понять правила игры, в которую меня втянули без моего согласия.
Она откинулась на спинку стула, оценивающе скользнув взглядом по моей рубашке (итальянский хлопок, кстати, недешевый), по часам на моей руке (подарок самому себе за закрытый крупный проект), по моей позе, выдавшей всю мою внутреннюю скованность.
— Потенциально — да, — заключила она, и уголки ее губ дрогнули в подобии улыбки. Не теплой, а деловой. — У вас стабильная работа в IT, собственная квартира, машина. Вы выглядите… презентабельно. Не пьете до потери пульса, как мой прошлый «кандидат». И, судя по всему, вы не против вкладываться в отношения. Материально.
«Кандидат». Слово резануло слух, как стекло. Я представил себе стол с папками, где лежали мое и другие досье. «Артем. Активы: квартира, машина, доход. Пассивы: вероятно, нуждается в эмоциональной близости. Риски: может влюбиться по-настоящему и начать требовать взаимности».
— А ты? — спросил я, переходя на «ты», больше не в силах держать дистанцию. — Что ты предлагаешь взамен? Кроме… честности, конечно.
Ее звали Алиса. Ирония судьбы — девушка из сказки, которая с первой же встремы объявила, что Страны Чудес не существует, а кроличьи норы ведут прямиком в отделение банка.
— Я предлагаю компанию, — сказала она, и ее голос внезапно смягчился, стал почти бархатным. Это был первый признак какого-то настоящего, не заученного чувства. Но чувства к чему? К процессу торгов? — Я хорошо готовлю. Отлично выгляжу. Я не стану устраивать истерики из-за твоих рабочих командировок. Не буду ревновать к коллегам. Я буду той, на кую не стыдно показать в любом обществе. Я создам тебе комфортную, предсказуемую жизнь. Без сюрпризов. Без душевных бурь. Это ведь то, чего хотят все мужчины в глубине души, не так ли? Спокойную гавань.
Она говорила, а я слушал и ловил себя на том, что часть меня, рациональная, измотанная предыдущими отношениями с их вечными ссорами, выяснениями и слезами, кивала: «Да. Звучит… заманчиво». Эта мысль испугала меня больше, чем ее первоначальная откровенность. Получалось, ее расчет был верен. Она била точно в цель.
— А чувства? — прошептал я, и мой вопрос повис в воздухе жалким, детским лепетом. — Неужели тебе никогда не было больно? Не хотелось, чтобы тебя любили? По-настоящему.
Ее лицо на мгновение дрогнуло. Тень чего-то живого, ранимого, мелькнула в глубине ее карих глаз и тут же погасла, словно ее и не было. Она отхлебнула вина, и ее пальцы, длинные и тонкие, чуть заметно сжали ножку бокала.
— Было, — коротко бросила она. — Именно поэтому я и выбрала этот путь. Ожоги заживают, а шрамы остаются как напоминание. Я не хочу больше обжигаться. Я хочу… комфорта.
Это «было» прозвучало как ключ, повернутый в замочной скважине ее брони. На секунду я увидел не холодную расчетливую женщину, а человека, который так же, как и я, когда-то искал любви и получил за это по полной программе. И тогда ее цинизм перестал казаться мне просто отталкивающим. В нем появилась странная, извращенная трагичность.
Весь оставшийся вечер я провел в каком-то полусне, в тумане. Я платил по счету (солидная сумма, которая теперь казалась не платой за ужин, а первым взносом по некоему контракту), помогал ей накинуть пальто (кашемир, дорогой, бежевый, идеально сочетавшийся с ее образом), мы вышли на улицу.
Ночь была прохладной. Воздух пах мокрым асфальтом и далеким дымом. Фонари отбрасывали на тротуар длинные, искаженные тени. Я предложил подвезти ее. Она согласилась.
Мы ехали молча. В салоне пахло ее духами — не сладкими и навязчивыми, а горьковатым, древесным ароматом, который теперь казался мне запахом ее прагматизма. Я смотрел на ее профиль, освещенный неоном уличных вывесок. Она была красива. Неоспоримо, холодно красива. Как идеально отшлифованный алмаз. И так же недосягаема.
— Ну что? — она нарушила тишину, когда я остановился у ее дома. Это был новый, престижный жилой комплекс. «Конечно, — мелькнуло у меня в голове. — Не могла же она жить в обшарпанной хрущевке».
— Что «ну что»? — переспросил я, выключая зажигание.
— Ты принимаешь мои условия?
Я смотрел на нее и не знал, что ответить. Весь мой внутренний мир, все мои представления о отношениях перевернулись с ног на голову за один вечер. Эмоции кричали: «Беги! Это ненормально!». Рациональность, та самая, которую я так ценил в работе, шептала: «А почему, собственно, нет? Она честна. Честнее тех, кто клянется в вечной любви, а через месяц уходит к другому».
— Я не знаю, Алиса, — честно сказал я. — Это… необычно.
Она кивнула, как будто ожидала такого ответа.
— Хорошо. Подумай. Мой номер у тебя есть.
Она вышла из машины, не обернулась и скрылась за стеклянной дверью подъезда. Я сидел и смотрел на свою дрожащую на руле руку. Дрожала от напряжения, от внутренней бури.
Я завел машину и поехал домой, не включая музыку. В голове крутилась одна и та же пластинка: «Выгода, а не любовь… Выгода, а не любовь…». И самый страшный вопрос, который терзал меня, был даже не в ее цинизме. Самый страшный вопрос был: «А что, если она права?»
Глава 2
Прошла неделя. Семь дней, которые растянулись в странную, липкую паутину из мыслей об Алисе. Я пытался работать, встречался с друзьями, ходил в спортзал — но ее слова, ее спокойное, откровенное лицо преследовали меня повсюду.
Я листал старые переписки с бывшими. Юля. Мы встречались два года. Начиналось с безумной страсти, поездок на море, ночей, полных смеха и обещаний. А закончилось… Закончилось тем, что я застал ее в нашей же квартире с моим же коллегой. Истерика, битая посуда, ее слова: «Ты слишком правильный, Артем! С тобой скучно! Ты не можешь просто расслабиться и почувствовать!». А потом слезы, мольбы простить, и мои попытки все исправить, которые привели лишь к новым ссорам и окончательному, изматывающему разрыву.
Катя. Отношения длились полгода. Она была милой, заботливой. Но вечно чем-то недовольной. То я мало уделяю ей времени, то цветы не те подарил, то в ресторане не тот заказал столик. Постоянный эмоциональный шантаж, манипуляции. В итоге она ушла, заявив, что я «не могу обеспечить тот уровень жизни, к которому она стремится». Ирония? Теперь Алиса предлагала то, в чем меня упрекала Катя — уровень жизни, но без эмоциональных американских горок.
И вот сижу я, смотрю на экран телефона, где горит ее номер, и думаю: а что, если Алиса — это эволюция? Естественный отбор в мире отношений? Она отбросила всю шелуху, все эти сказки про «единственного и на всю жизнь», и оставила голую, неприкрытую суть. Симбиоз. Взаимовыгодное сотрудничество.
Моя рука сама потянулась к телефону. Палец завис над кнопкой вызова. Что я скажу? «Согласен на твои условия? Готов стать твоим… спонсором? Партнером? Что я?».
Вместо звонка я отправил сообщение. Короткое, деловое: «Привет. Есть возможность встретиться?»
Ответ пришел почти мгновенно: «Конечно. Завтра в 8? Тот же ресторан?»
Она даже не спросила, как я. Просто подтвердила встречу, как деловую встречу. «Тот же ресторан». Место, где все началось. Или где все должно было закончиться?
— Отлично, — отписал я и отшвырнул телефон, как раскаленный уголь.
На следующее свидание я шел с ощущением, что иду на дуэль. Только противник знает правила, а я нет. Я был в той же дорогой рубашке, но на этот раз это был не жест щедрости, а доспехи. Защита.
Она уже сидела за столиком, когда я подошел. Все та же безупречная картинка: платье строгого кроя, идеальный макияж, поза, выражающая спокойное ожидание. Ни тени нервозности.
— Привет, Артем, — улыбнулась она. На этот раз улыбка была чуть теплее. Или мне так показалось? Может, это была часть сделки — создавать иллюзию тепла.
— Привет, — сел напротив, чувствуя себя школьником на экзамене.
Официант подошел, я заказал виски. Не вино. Что-то покрепче, чтобы снять напряжение.
— Ну что, подумал? — начала она, не теряя времени. Ее прямолинейность снова оглушила меня.
— Подумал, — я сделал глоток виски. Жидкость обожгла горло, придав немного уверенности. — Твоя схема… она работает в одну сторону. Ты получаешь стабильность, материальную поддержку. А что получаю я? Ты говорила «компанию». Но компания бывает разной. С собакой тоже можно гулять, и она будет тебе предана.
Она не оскорбилась. Напротив, ее глаза блеснули интересом. Словно я задал правильный, на ее взгляд, вопрос.
— Хорошо. Давай конкретизируем, — она сложила руки на столе. Ее пальцы были без колец. — Я буду выполнять роль твоей девушки. Идеальной девушки. Я буду интересоваться твоей работой, выслушивать тебя после тяжелого дня. Готовить тебе ужины по выходным. Ходить с тобой на выставки, в кино, на корпоративы. Я буду спать с тобой. И делая это, я не буду думать о другом, не буду притворяться. Я буду присутствовать в моменте полностью. Потому что это — часть договоренностей. Моя работа — делать твою жизнь лучше. Комфортнее. Я — твой личный психолог, любовница, хозяйка и спутница в одном лице. Без прав на твою душу. Без требований вечной верности, если ты, конечно, не захочешь этого сам. Все честно.
Я слушал этот монолог, и у меня перехватывало дыхание. Это было подробное, выверенное техническое задание. ТЗ на идеальные отношения. Все пункты расписаны. Нет места для боли. Нет места для предательства. Но и нет места для безумной, сумасшедшей, всепоглощающей любви. Той, ради которой, собственно, все и затевается.
— А если я встречу другую? — спросил я, проверяя почву. — Полюблю?
Она пожала одним плечом.
— Тогда мы расстаемся. Без сцен, без истерик. Ты предупреждаешь меня, и мы прекращаем наши… отношения. Я не буду держаться за тебя. Я уйду с тем, что есть. Возможно, с какой-то материальной компенсацией за потраченное время, если мы заранее это обсудим. Все цивилизованно.
«Цивилизованно». Какое прекрасное слово. Оно не оставляло места для разбитых сердец, для ночей, проплаканных в подушку, для ярости и желания мщения. Оно предлагало чистый, стерильный разрыв. Как расторжение контракта.
— А если это встретишь ты? — мой вопрос прозвучал тише.
Она посмотрела на меня, и в ее взгляде снова мелькнула та самая тень.
— Я не буду искать. Это не входит в мои планы. Я уже сказала, любовь — нерентабельна.
Но в этот раз я уловил в ее голосе едва заметную трещину. Маленькую, но трещину. Она не была роботом. Она была раненым человеком, который нашел свой способ выжить — отказаться от самой возможности быть раненым снова.
И в этот момент со мной случилось нечто странное. Не жалость. Не отвращение. А… понимание. Почти братское. Мы были с ней из одного теста. Оба обожжены. Только она выбрала путь полного отказа от огня, а я все еще тыкал палкой в костер, боясь обжечься, но надеясь, что в этот раз пламя согреет, а не испепелит.
— Я согласен, — сказал я. Слова вырвались сами, прежде чем я успел их обдумать.
Она кивнула, без удивления.
— Хорошо. Тогда давай обсудим детали.
Мы проговорили еще час. Это была самая странная «романтическая» беседа в моей жизни. Мы обсуждали финансовые вопросы (я буду оплачивать наши совместные поездки, ужины, подарки ей; она не будет претендовать на мои основные активы), график встреч (как часто мы будем видеться, чтобы это не мешало работе), даже секс (она сказала, что предпочитает нежность и уважение к партнеру, что прозвучало дико в этом контексте). Мы составляли устный контракт. Без подписи, но скрепленный болью двух людей, которые слишком боялись снова получить эту боль в полном объеме.
Когда мы вышли из ресторана, я снова повез ее домой. На этот раз в салоне витал не просто запах ее духов, а запах сговора. Запах нашей общей капитуляции перед хаосом чувств.
У ее подъезда она повернулась ко мне.
— Знаешь, Артем, — сказала она, и ее голос впервые за вечер звучал без деловой окраски, просто устало. — Большинство людей врут сами себе. Они говорят о любви, а ищут выгоду. Ищут кого-то, кто решит их проблемы, поднимет их статус, скрасит одиночество. Они просто не имеют смелости в этом признаться. Ни себе, ни другим.
Она вышла. Я смотрел ей вслед и понимал, что она, возможно, права. Мир полон таких негласных контрактов. Мы просто оформили наш вслух.
Но почему же тогда на душе у меня было так горько и пусто? Как будто я только что продал какую-то важную, хоть и больную, часть себя. И приобрел взамен красивую, удобную, но абсолютно бездушную оболочку.
Глава 3
Начались наши «отношения». Слово это я теперь мысленно брал в кавычки. Это было похоже на симулятор идеальной жизни. Все было по расписанию. По средам мы ужинали либо у меня, либо в ресторане. По пятницам ходили в кино или на какое-нибудь мероприятие. По выходным она действительно готовила у меня завтрак, и ее яичница с трюфелями была безупречна, как и все, что она делала.
Она была идеальна. Слишком идеальна. Она запоминала все, что я говорил о работе, о моих проектах. Спрашивала о ходе дел. Давала удивительно дельные, рациональные советы. Она никогда не опаздывала. Никогда не была не в настроении. Ее улыбка была всегда одинаково приветливой, ее ласка — всегда одинаково нежной.
И это сводило меня с ума.
Я ловил себя на том, что жду от нее срыва. Жду, что она однажды уронит тарелку, закричит, что ненавидит мою работу, заплачет без причины, потребует внимания, когда я буду занят. Жду чего-то человеческого, непредсказуемого, живого.
Но ничего этого не происходило. Она была как высокофункциональный андроид, запрограммированный на создание комфорта.
Как-то раз, через пару месяцев наших «взаимоотношений», я попробовал нарушить protocol. Мы сидели у меня дома, смотрели какой-то триллер, и я, поддавшись внезапному порыву, обнял ее резче, по-звериному, попытался поцеловать с настоящей страстью, а не с той нежной почтительностью, что была у нас в обычае.
Она на мгновение застыла. Ее тело стало жестким, неподатливым. Она не оттолкнула меня, но ее пассивность была красноречивее любого сопротивления. Я отстранился.
— Что случилось? — спросил я, чувствуя, как во рту пересыхает.
— Ничего, — она поправила волосы. Ее движения были снова выверенными, механическими. — Просто… я не была готова к такому. Давай все делать, как обычно.
«Как обычно». Эти слова стали нашим девизом. Нашей тюрьмой.
— Алиса, а что было? — рискнул я как-то вечером, когда мы пили вино на моем балконе. Город шумел внизу, миллионы огней, миллионы историй. А наша история была похожа на бизнес-план. — С тем, кто… заставил тебя выбрать этот путь.
Она замолчала. Долго смотрела на огни.
— Неважно, — наконец сказала она. — Это в прошлом.
— Но это же и есть настоящее! — голос мой сорвался. — Это твое настоящее! Ты живешь, исходя из этой боли! Ты построила вокруг нее крепость и отгородилась от всего мира!
Она повернулась ко мне. Ее лицо в полумраке было бледным и хрупким.
— А ты разве нет? — ее вопрос попал точно в яблочко. — Ты ведь тоже боишься. Боишься снова довериться. Боишься, что тебя снова предадут. Ты согласился на мои условия, потому что они безопасны. Ты такой же трус, как и я, Артем. Просто ты еще пытаешься делать вид, что ищешь что-то настоящее. А я хотя бы честна.
Она встала и ушла с балкона. Я остался один, с ее словами, которые жгли меня сильнее любого обвинения. Она была права. На все сто. Я прятался. Ее схема была моим убежищем. Убежищем, в котором было тихо, тепло, комфортно и невыносимо тоскливо.
В тот вечер мы легли спать молча. Она отвернулась к стене, а я лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как между нами нарастает стена. Не из непонимания, а из слишком ясного, слишком болезненного понимания друг друга.
Я думал о Юле, о ее истериках. О том, как она однажды разбила мою любимую кружку в сердцах, а потом ночью, плача, приклеивала ее осколки, пытаясь собрать обратно. Это было больно, да. Но это было живое. Настоящее. Я думал о Кате, о ее вечных претензиях. Но я помнил и то, как она однажды, когда я заболел гриппом, сидела у моей кровати всю ночь, меняла холодные компрессы и читала вслух мою любимую книгу из детства, которую случайно нашла на полке. Это была не выгода. Это была… забота. Немотивированная, иррациональная.
А что было у меня с Алисой? Холодная, безупречная симуляция. И я был ее соавтором.
Глава 4
Переломный момент наступил там, где его никто не ждал. В торговом центре. Мы выбирали ей новое пальто. Она примеряла модель из кашемира, цвета кофе с молоком. Смотрелась на ней потрясающе. Я уже был готов достать кредитку, как к нам подошла пожилая пара. Мужчина и женщина, лет семидесяти. Держались за руки.
— Простите, молодой человек, — обратился ко мне мужчина. — Не могли бы вы помочь? Хотим внучке платье купить, а в этих современных магазинах ничего понять нельзя. Размеры, цены… Глаза разбегаются.
Я согласился. Алиса стояла рядом, все так же безупречная в своем новом пальто, и наблюдала. Мы с стариком довольно быстро нашли нужный отдел, подобрали платье. Его жена все это время улыбалась, смотря на него с такой нежностью, что у меня защемило сердце.
— Спасибо вам огромное, — сказал старик, пожимая мне руку. — Вы знаете, мы с МарьИванной вот уже пятьдесят лет вместе. И до сих пор хожу с ней по магазинам. Надоело, конечно, — он подмигнул, — но куда деваться. Любимая же.
Она легонько шлепнула его по руке.
— Не ври, старый хрыч. Сам напрашиваешься.
Они засмеялись. У них были одинаковые лучики вокруг глаз — следы многих лет, проведенных вместе. Не просто лет, а жизни. Настоящей, с ссорами, примирениями, потерями, радостями. Они смотрели друг на друга не как на активы или пассивы, а как на часть самих себя.
Они ушли, перешептываясь и держась за руки. Я стоял и смотрел им вслед. А потом обернулся к Алисе.
Она смотрела на них тоже. И на ее лице я увидел то, чего не видел никогда за все время нашего знакомства. Не зависть. Нет. Глубокую, всепоглощающую грусть. Тоску по чему-то, что она сама для себя запретила. И в этот миг она была не холодной, расчетливой женщиной, а просто девочкой, которая смотрит в витрину на игрушку, которую ей никогда не купят.
Наше молчаливое соглашение, наша стена — все это треснуло в один миг. Я увидел ее душу. Искру под пеплом.
— Алиса… — начал я.
Она резко отвернулась.
— Пальто я беру, — сказала она голосом, в котором дрожали слезы, которые она не позволяла себе пролить. — Спасибо.
Весь остаток дня мы провели в гробовом молчании. Она отбывала свою повинность. Симуляция продолжалась, но трещина была видна невооруженным взглядом. Она больше не смотрела мне в глаза.
Когда я вез ее домой, она сидела, уставившись в окно. На ее фоне отражались огни города, и они плыли по ее лицу, как слезы.
У подъезда она вышла, не прощаясь. Но я вышел следом.
— Подожди.
Она остановилась, но не обернулась.
— Я не хочу так больше, — выдохнул я. Слова шли из самой глубины, выворачивая наизнанку всю ту ложь, в которой мы жили последние месяцы. — Я не хочу симулятора. Я не хочу контракта. Я устал от этой… стерильности.
Она медленно повернулась. На ее щеках блестели слезы. Настоящие.
— А что ты предлагаешь? — ее голос срывался. — Вернуться к тому, что было? К боли? К предательству? К тому, что тебя выбросят, как старую вещь, когда ты будешь больше не нужен?
— Да! — крикнул я. И сам испугался своей искренности. — Да, черт возьми! Лучше настоящая боль, чем эта искусственная комфортная смерть! Я хочу рискнуть! Я хочу попробовать! С тобой! Не по контракту, а по-настоящему! Со всеми истериками, с битьем посуды, с ночами у кровати, когда болеешь! Со всем этим!
Она смотрела на меня, и слезы текли по ее лицу ручьями, размывая безупречный макияж. Она была уязвима. Жива. Прекрасна.
— Я не могу… — прошептала она. — Я не смогу пережить это снова. Я сломаюсь.
— А я смогу? — подошел я ближе. — Мы оба сломаны. Давай попробуем собрать друг друга обратно. Не как партнеры по бизнесу. А как два дурака, которые боятся, но очень хотят быть счастливыми.
Я протянул руку. Не для рукопожатия при сделке. А для того, чтобы взять ее руку. Дрожащую, холодную.
Она смотрела на мою руку, потом на мое лицо. В ее глазах шла борьба. Страх против надежды. Цинизм против того самого, запретного, детского желания любить и быть любимой.
— Это нерентабельно, — попыталась она пошутить, но получился лишь горький, сдавленный звук.
— А кто считал? — улыбнулся я. Впервые по-настоящему.
И она медленно, очень медленно, положила свою ладонь в мою.
Это не был конец. Это было только начало. Начало чего-то страшного, трудного, абсолютно иррационального и, возможно, самого рентабельного предприятия в нашей жизни. Потому что на кону была не выгода, а нечто бесценное. Шанс. Шанс на настоящую, живую, неидеальную, но свою собственную историю. И мы оба, два закоренелых циника, готовы были на него подписаться. Уже без всяких контрактов.