– Катенька, ну ты хоть скажи спасибо! – Голос свекрови, Зинаиды Павловны, звенел так, что у Кати заныло в висках. – Я ж тебе Степочку своего, золотце, а не мужика, вырастила! Холила, лелеяла! А ты? Сидишь, как сыч, и молчишь. Неблагодарная!
Катя медленно подняла глаза от тарелки с остывшими макаронами. Она вернулась два часа назад после суточной смены. Двадцать четыре часа на ногах. Четыре операции. Одна экстренная, не по плану – перитонит. Она до сих пор чувствовала запах стерилизационного раствора и собственной въевшейся усталости. Руки, которые еще утром держали хирургические зажимы и иглы, едва держали вилку.
А в их крошечной кухне, залитой тусклым сентябрьским светом, сидела Зинаида Павловна. Румяная, громкая, пахнущая дачными яблоками и валокордином. Она приехала «проведать деток» и привезти урожай. И вот уже час требовала благодарности.
– Спасибо? – Катя переспросила, стараясь, чтобы голос не дрожал. – За что, Зинаида Павловна?
– Как это «за что»? – взвилась свекровь, всплеснув пухлыми ладонями. – За мужа! Степан – мужик видный, непьющий! Работает! Другие-то вон, лежат на диванах, а мой – грузчик! Всю жизнь на ногах, всё в дом!
Катя покосилась на балконную дверь. Там, в клубах дыма, стояло то самое «золотце». Степа, ее муж, смачно затягивался уже третьей сигаретой, с интересом разглядывая новую соседку снизу, которая развешивала белье. «Всё в дом», ага. Пачка сигарет в день – минус шесть тысяч из бюджета. Его зарплата грузчика была стабильной, но ровно вдвое меньше ее, операционной медсестры.
– Непьющий – это, конечно, аргумент, – медленно проговорила Катя, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. – Только я что-то не помню, чтобы вы, Зинаида Павловна, помогали нам первый взнос за эту ипотеку собирать. Я тогда на полторы ставки в реанимации пахала.
– Ой, ипотека! – отмахнулась свекровь, словно речь шла о покупке буханки хлеба. – Подумаешь! Зато Степочка какой комплимент-то тебе сказал, помнишь? Говорит: «Мам, а Катька у меня умница!» А? Это ж дорогого стоит! Он у меня вообще на ласковое слово щедрый!
Катя помнила. Она помнила, как на прошлой неделе Степа с той же обезоруживающей улыбкой отвесил комплимент кассирше в «Пятерочке»: «Девушка, а глазки-то у вас – чистое небо!» Кассирша зарделась, а Катя, стоявшая рядом с двумя тяжеленными сумками, почувствовала себя серым, грязным сугробом.
– Щедрый, – кивнула Катя. – Особенно на чужих женщин. У него этой щедрости, Зинаида Павловна, на всех хватает. Кроме меня.
– Тю! – фыркнула свекровь. – Так это он от доброты душевной! Что ж ему, букой ходить? Он у меня весельчак! Вся в меня! Я ж тоже – душа компании! Как на даче запою – все соседи сбегаются!
Катя мысленно застонала. Она знала это «запою». Пронзительный, сбивающийся с ритма фальцет, от которого начинали выть окрестные собаки, а помидоры в теплице, кажется, сворачивались в трубочку.
Дача. Это было отдельное больное место. Шесть соток свекрови, на которых Катя проводила все свои выходные. Не загорая с книжкой, нет. Она полола, окучивала, поливала и боролась с колорадским жуком. Зинаида Павловна в это время сидела на веранде в цветастом халате, пила чай с баранками и «руководила процессом».
– Катенька, ты картошку-то глубже окучивай! Не халтурь! – кричала она. – А потом «Калинку» споем! Я вот новый куплет выучила!
А Степа? Степа обычно лежал в гамаке с газетой или «чинил» забор, что сводилось к курению и долгим беседам с соседом о политике.
– Да, – Катя отложила вилку. Руки больше не дрожали. Они были холодными, как хирургическая сталь. – Веселье – это прекрасно. Особенно, когда весело кому-то одному. Зинаида Павловна, вы всерьез считаете, что я должна быть вам благодарна?
– А то нет? – искренне изумилась та. – Я ж его одна поднимала! Всё лучшее – сыночке! Не доедала, не досыпала! А он какой вырос? Руки золотые!
Катя посмотрела на облупившийся кухонный шкафчик. Дверца висела на одном шурупе уже третий месяц. «Золотые руки» Степана всё не доходили ее прикрутить.
– Зинаида Павловна, – Катя говорила тихо, но каждое слово падало в тишину кухни, как тяжелый камень. – Давайте разберемся. Вы хотите благодарности за то, что ваш сын, сорокалетний мужчина, до сих пор не научился чинить кран? За то, что он предпочитает курить на балконе, пока я таскаю сумки? За то, что вся его «помощь» по дому заключается в выносе мусора, и то после пятого напоминания?
Свекровь побагровела. Она открыла рот, как рыба, выброшенная на берег.
– Или, – продолжала Катя, входя в раж, – я должна благодарить вас за его «щедрость» на комплименты? За то, что он смотрит на каждую юбку так, будто впервые женщину увидел? Вы мне скажите, Зинаида Павловна, какой именно пункт воспитания мне следует отметить особо? Может, его умение не замечать, что у жены смена суточная была и она с ног валится?
– Да как ты смеешь! – наконец прорезался голос у свекрови. – Да я… Да он…
– Он – ваш сын, – отрезала Катя. – А я – его жена. И я, в отличие от вас, вижу его не «золотцем», а обычным, ленивым, инфантильным мужчиной, которого вы так и не научили нести ответственность. Вы не «воспитали» его, вы его «обслуживали». А теперь требуете, чтобы я продолжила ваше дело и еще спасибо сказала?
В кухне повисла такая тишина, что было слышно, как на балконе Степа чиркнул зажигалкой.
– Вы… вы… – Зинаида Павловна задыхалась от возмущения. – Да я на тебя всю жизнь положила! Я думала, ты мне как дочь будешь! А ты…
– А я – операционная медсестра. Я, Зинаида Павловна, привыкла к точности. И я не дочь вам. Я женщина, которая устала тащить на себе двоих – вашего «золотого» сына и ипотеку. Так что благодарности не будет. Будет счет. За три месяца висящей дверцы. За гору окурков на балконе. И за мое потраченное здоровье на вашей даче.
Степа вошел в кухню. Он, видимо, слышал конец разговора. Его лицо было растерянным.
– Мам? Кать? Вы чего?
Зинаида Павловна резко поднялась. Ее румянец стал пятнистым.
– Ничего, сынок! Ничего! Собираюсь я! Не нужна, значит, моя помощь! Не нужен мой урожай! Сами, всё сами! Раз такие гордые!
Она пронеслась в коридор, схватила свое пальто и сумки-авоськи, в которых привезла кабачки и антоновку.
– Зинаида Павловна, – Катя вышла за ней. – Кабачки-то оставьте. Вы ж их не для меня везли, а «деткам». Степа кабачки любит. Жареные.
Это был контрольный выстрел. Свекровь замерла, потом с яростью швырнула авоськи на пол. Яблоки раскатились по прихожей.
– Подавитесь! – выплюнула она и хлопнула дверью так, что со стены посыпалась штукатурка.
Степа смотрел то на яблоки, то на жену.
– Кать… ну зачем ты так? Она же… она же мама. Она петь любит…
Катя посмотрела на мужа долгим, тяжелым взглядом.
– Степа. Дверцу на кухне прикрути. Завтра. А яблоки собери. И да, Степа.
– А? – он вздрогнул.
– Еще один комплимент кассирше или соседке – и твоя мама может забирать свое «золотце» обратно. Я понятно объясняю?
Она развернулась и пошла в спальню. Она не чувствовала ни победы, ни удовлетворения. Только глухую, свинцовую усталость и горький привкус раскатившихся по полу яблок. Она заперла дверь, рухнула на кровать прямо в больничном костюме и провалилась в тяжелый сон без сновидений.
В коридоре Степа неловко присел на корточки, собирая яблоки. Он не понимал. Ну что такого? Мама просто пошутила. Катька просто устала. А яблоки пахли дачей – местом, где всегда пела мама и было так спокойно.
Прошла неделя. Зинаида Павловна не звонила. Это было так непривычно, что поначалу Катя вздрагивала от каждого телефонного трезвона. Степа ходил мрачнее тучи. Дверцу он прикрутил, но сделал это с таким видом, будто совершал героический подвиг. Молчание стало плотным, как вата.
На работе Катя валилась с ног. Начался сезонный всплеск, и ее смены становились всё длиннее. Она возвращалась домой, механически готовила ужин, слушала бурчание Степана о том, что «мать обидела» и «надо бы извиниться», и молча кивала.
– Степа, у меня завтра снова сутки. Давай не сейчас, – просила она.
– Опять сутки! – взрывался он. – Ты скоро в этой больнице жить останешься! А я? Я как?
– А ты, Степа, взрослый мальчик. Поешь и ложись спать, – у нее не было сил даже на сарказм.
В один из таких вечеров, разбирая старые бумаги, Катя наткнулась на сберегательную книжку. Она совсем про нее забыла. Это были деньги, которые ей оставила двоюродная бабушка из Вологды. Немного, но…
Катя сидела на кухне до глубокой ночи, глядя на цифры. Степа давно спал, похрапывая. А в голове у Кати зрел план. План, который пах не больничным хлором и не гниющими яблоками свекрови, а сосновой смолой, речной водой и свободой.
В следующие выходные она сказала Степе, что ее вызвали на дежурство. Вместо этого она села на электричку и поехала за город. Не в сторону дачи Зинаиды Павловны, а совсем в другую.
Она искала что-то маленькое, заброшенное, но свое. Чтобы там не было места ни скандалам, ни требованиям благодарности, ни чужим песням под фальшивый аккомпанемент.
Она нашла его к вечеру. Старенький домик в заброшенном СНТ. Участок зарос крапивой в человеческий рост, крыша прохудилась, крыльцо покосилось. Но он стоял на опушке леса, а в километре была речка.
Катя стояла у калитки и впервые за много месяцев дышала полной грудью. Это был ее дом. И никакая родня мужа, никакие «благодетели» сюда не сунутся.
Она так думала. Как же она ошибалась.
Пока она договаривалась о покупке, внося бабушкины деньги, за ее спиной уже плелась паутина. Степа, не выдержав «несправедливого» молчания матери, поехал к ней «мириться».
– Мам, ну ты прости Катьку, – бубнил он, жуя ее пироги. – Сама знаешь, работа у нее нервная.
– Нервная! – фыркала Зинаида Павловна, подливая ему чаю. – А у меня не нервная? Я для вас стараюсь, а она…
– Да ладно, мам. Она это… кажется, дачу себе покупать собралась. Какую-то развалюху.
Зинаида Павловна замерла с чайником в руке. На ее лице медленно расплывалась очень нехорошая улыбка. Дачу? Развалюху? Ну-ну.
– А где ж, сынок, дачка-то? – вкрадчиво спросила она. – Адресок-то у тебя есть? Надо ж поглядеть. Может, помочь чем… советом…