— Ну вот, будешь теперь сидеть со своим котом в пустой квартире! — голос мамы звучал особенно звонко в трубке. — Думаешь, в тридцать пять женихи толпами побегут? Как же, разбежались!
Ольга молча сдвинула телефон от уха на безопасное расстояние. Мамин монолог можно было продолжить и без его прослушивания — текст наизусть выучен за последние полгода, с тех самых пор, как она съехала от Виктора.
— ...такой хороший парень, работящий, не пил, не курил! А ты? Разборчивая больно! Теперь сиди одна, пересчитывай свои принципы!
Ольга посмотрела на Барсика, который величественно развалился на спинке дивана, демонстрируя полное равнодушие к человеческим драмам.
— Мам, ну хватит уже, — попыталась она вставить слово.
— Не хватит! Ты себе даже не представляешь, как мне стыдно перед соседями! Татьяна спрашивает: "Как дела у Олечки?" А что я скажу? Что дочь моя бросила нормального мужика и теперь живёт с котом?
— Мам, я его не бросала, мы разошлись по обоюдному согласию, — Ольга старалась сохранять спокойствие, хотя руки уже предательски тряслись.
— Да? А кто инициатор-то был? Ты же! Вот и получается — бросила. Знаешь, что Катька Петрова говорит? Что все современные женщины слишком заносчивые стали, требований понавыдумывали! А раньше как было? Замуж вышла — и терпи. Вот мы с папой твоим сорок лет прожили!
"И он двадцать лет пил, пока печень не отказала", — подумала Ольга, но вслух произнесла:
— Мам, я устала. Давай завтра поговорим?
— Вот-вот, устала. А я не устала, да? Всю жизнь на тебя положила, а ты...
Положив трубку, Ольга прислонилась к стене прихожей. Барсик спрыгнул с дивана и потёрся о её ноги — единственное существо в этой квартире, которое не требовало объяснений и не раздавало советов.
— Что, Барс? — она присела на корточки и почесала кота за ухом. — Может, она права? Может, я слишком много от жизни хочу?
Кот промурлыкал что-то ободряющее и направился к своей миске.
Ольга налила себе чай и села у окна. За стеклом шёл дождь — мелкий, нудный, октябрьский. Как будто небо решило поддержать её настроение.
"А может, правда зря я ушла?"
Виктор действительно не пил и не курил. Работал инженером на заводе, получал приличную зарплату. Исправно отдавал ей почти всю зарплату на ведение хозяйства. Не хамил открыто. Не изменял (или она просто об этом не знала). По меркам маминого поколения — идеальный муж.
Вот только жить с ним было невыносимо.
Пять лет. Пять лет она пыталась понять — что же не так? Ведь должно быть хорошо! Все внешние признаки семейного благополучия налицо. Но каждое утро она просыпалась с ощущением, что задыхается.
— Оль, ты чего опять эту музыку включила? — Виктор морщился, заходя в комнату. — У меня от неё голова болит. Давай что-нибудь нормальное.
Она выключала Баха. Включала радио. Там играли попсу.
— Оль, ты куда это собралась? На выставку? Да брось, скучища же! Лучше дома фильм посмотрим.
Она откладывала билеты в сторону. Они смотрели боевик. В сотый раз.
— Оль, зачем ты опять книги купила? У тебя полки забиты! Деньги на ветер.
Она складывала новенькие томики в шкаф, обещая себе почитать тайком, когда он будет на работе.
— Оль, может, хватит на эти курсы ходить? Тебе это в жизни не пригодится, а деньги уходят.
Она бросала курсы иностранного языка. Потом курсы живописи. Потом вообще перестала куда-то записываться.
"Не придирайся, — говорила она себе. — Он просто заботится о семейном бюджете. Он просто хочет проводить с тобой больше времени. Он просто не понимает твоих увлечений, но это не значит, что он плохой".
И правда — он не был плохим. Он просто был... другим. Настолько другим, что через два года Ольга поймала себя на мысли, что забыла, какая музыка ей нравится. Что её радует. Чего она вообще хочет от жизни.
Она стала тенью. Удобной. Тихой. Безропотной.
— Оль, я приглашу завтра Серёгу с женой. Ты что-нибудь приготовь.
Не "давай пригласим", не "ты не против?". Констатация факта.
— Оль, в субботу поедем к моим родителям.
Каждую субботу. Каждую чёртову субботу. К его родителям. А к её маме — раз в три месяца, и то с недовольным лицом и постоянными взглядами на часы.
— Оль, ужин готов? Я голодный.
В семь вечера. Ровно в семь. Если ужин на столе не в семь — недовольный взгляд и тяжёлый вздох.
Она пыталась говорить с ним.
— Витя, давай в эти выходные сходим в театр? Там идёт постановка по Чехову, я давно хотела посмотреть.
— Оль, ну ты же знаешь, что я в субботу к родителям езжу.
— Ну так может один раз не поедем? Или в воскресенье?
— Мама расстроится.
Всё. Разговор окончен. Мама расстроится — аргумент, против которого не попрёшь.
— Витя, мне предложили повышение на работе, но нужно будет иногда задерживаться.
— Зачем тебе это? У нас и так нормально. Лучше дома будь, а то я прихожу — никого нет.
— Но это же только пару раз в неделю...
— Оля, семья должна быть на первом месте. Работа — это просто работа.
Его работа — священна. Её работа — просто работа.
Ольга отпила остывший чай и поморщилась. Горький. Забыла сахар положить.
Переломный момент случился в марте. Ничего особенного, просто ещё одна капля в переполненный сосуд.
Они сидели на кухне. Она рассказывала о том, как в издательстве, где она работала корректором, появился шанс попробовать себя в редакторской должности.
— Представляешь, Марина Сергеевна сказала, что у меня хорошее чутьё на тексты! И попросила поработать с рукописью нового автора. Если всё получится, меня могут взять младшим редактором!
Она горела. Впервые за много месяцев — горела идеей, возможностью, надеждой.
Виктор кивнул, не отрываясь от телефона.
— Угу, хорошо.
— Витя, ты слышишь?
— Слышу, слышу. Молодец.
И вернулся к экрану.
Вот тогда что-то внутри неё щёлкнуло. Не сломалось — просто щёлкнуло, как выключатель.
Она поняла: он не видит её. Совсем. Не видит живого человека с мечтами, страхами, желаниями. Он видит функцию. Жену. Которая должна готовить ужин в семь, ездить по субботам к свекрови и не качать права.
— Витя, нам нужно поговорить.
— О чём?
— О нас. О наших отношениях.
Он наконец оторвался от телефона, посмотрел на неё с лёгким недоумением.
— Что не так? У нас же всё нормально.
Вот именно. У него всё нормально. Его всё устраивает. Зачем что-то менять?
— Мне плохо, Витя. Мне плохо в этих отношениях.
— Почему? Я же стараюсь! Я не пью, деньги домой приношу, не гуляю налево. Что ещё нужно?
"Видеть меня", — хотела крикнуть она. "Слышать меня. Интересоваться мной. Спрашивать, как дела, и на самом деле слушать ответ. Радоваться моим победам. Поддерживать в неудачах. Идти на компромиссы. Уважать мои интересы".
Но вместо этого она сказала:
— Мне нужно время подумать. Я поживу у родителей.
— Да брось, Оль! Какие глупости! Ну не выспалась ты, вот и настроение плохое. Завтра всё пройдёт.
Не прошло.
Она прожила у мамы неделю, выслушивая бесконечные причитания о том, какая она неблагодарная. Потом сняла эту квартиру. Маленькую однушку на окраине. Свою.
Развод оформили быстро — совместно нажитого имущества особо не было, детей тоже. Виктор до последнего не понимал.
— Оль, ну объясни мне! Что я сделал не так? Я же был хорошим мужем!
И вот в чём дело — он действительно был убеждён в этом. По его критериям он был идеален. Не бил, не пил, деньги приносил. Что ещё бабе надо?
А ей надо было себя. Просто себя. Той, которую она успела растерять за эти годы по кусочкам.
Ольга встала и подошла к книжной полке. Четыре месяца она живёт одна — и полка уже ломится от книг. Она читает запоем, как в юности. Наверстывает упущенное.
На стене — репродукция Моне. В следующем месяце планирует записаться на курсы масляной живописи.
Барсик мурлычет на подоконнике. Единственный мужчина в её жизни, который не пытается ей указывать.
Телефон вибрирует. Мама. Опять.
Ольга берёт трубку.
— Мам, я тебя люблю. Но мне нужно, чтобы ты поняла: я не ошиблась. Я сделала правильный выбор.
— Правильный? Ты сейчас одна!
— Мам, я была одна и с Витей. Даже более одинокой, чем сейчас. Потому что одно дело — быть одной, когда ты действительно одна. И совсем другое — быть одной рядом с человеком, который тебя не видит.
— Это всё твои книжки! Начиталась там всякого про "личность" и "самореализацию"!
— Может быть, — Ольга улыбается. — Зато я теперь хотя бы помню, какая музыка мне нравится.
— С музыкой-то проживёшь! — мама не сдаётся. — А в сорок лет кто тебе нужен будешь? Кто замуж-то возьмёт?
— Не знаю, мам. Может, никто. А может, тот, кто примет меня такой, какая я есть. Со всей моей музыкой, книжками и желанием иногда просто помолчать. Но я больше не буду ломать себя, чтобы удобной оказаться.
Повисла пауза.
— Ты меня совсем не слушаешь, — голос мамы звучит уже не так уверенно.
— Слушаю, мам. Просто не соглашаюсь.
После разговора Ольга долго сидит в тишине. Думает.
Да, мама не понимает. Но как ей объяснить? Как рассказать женщине, которая сорок лет терпела мужа, что терпеть — это не подвиг, а преступление против самой себя?
Мамино поколение росло с другими установками. "Семья — это главное. Муж — это опора. Женщина должна беречь семейный очаг". И не важно, что этот очаг давно превратился в пепелище. Главное — не дай бог разрушить.
А разрушать-то уже нечего.
Ольга открывает ноутбук. У неё есть работа, которую она любит. Есть друзья, которые её понимают. Есть планы, которые зажигают глаза.
Да, она одна. Но она — своя. Наконец-то своя.
Барсик запрыгивает на колени, устраивается клубочком. Ольга гладит его мягкую шерсть, и в этом простом действии находит больше тепла, чем за все последние годы брака.
— Знаешь, Барс, — шепчет она коту, — я не жалею. Ни капли.
И это правда. Она не жалеет.
Жалеет только об одном — что не сделала это раньше.