Близость
Палыч никогда в жизни не слышал своё имя столько раз, как за последние несколько часов, проведённых в другом измерении, о существовании которого не знал до того, как его губы коснулись губ Наташи. Это было несколько часов назад.
А может, несколько лет или даже столетий.
Таким странным стало время. Одно было ясно: всё, происходившее и произошедшее ранее, — было в прошлой жизни. Или, вернее — с того момента, как Палыч после падения на горнолыжном склоне услышал имя Наташа, началась новая жизнь. Такие потрясения — это как столкновения двух планет, не проходят без последствий, а отзываются разными катаклизмами даже в самых дальних уголках Вселенной.
Они лежали в кровати гостиничного номера. Свет уличного фонаря отражался от тела любимой женщины, подчёркивая совершенство форм, сводя с ума красотой изгибов и манкостью откликов на прикосновения Сергея к этому, самому гениальному творению Создателя или природы, кому как больше нравится, — женскому телу.
Телу любимой женщины.
Проговаривая про себя «любимая женщина», Сергей испытывал небывалый восторг и трепет от невиданной доселе внутренней свободы. Губы Сергея касались шеи, плеча, лопаток любимой. Прикосновения немедленно обозначались мурашками, подтверждая желание этих прикосновений.
— Я падшая женщина, Серёжа, — тихо сказала Наташа. — Знала бы моя бабушка, что у меня была близость с мужчиной, с которым я знакома меньше года. — Потом она повернулась к Палычу лицом и добавила: — Хотя если быть абсолютно искренней, то меньше недели. Ты понимаешь — ты занимался любовью с падшей женщиной? — Наташа ударила кулачком в плечо Сергея. — Ты смеёшься? А ты не только занимался любовью с падшей женщиной, но и способствовал этому падению. Как ты будешь с этим жить, Серёжа?
— Думаю, замечательно, — ответил Сергей. И у него опять разлилось тепло от этого «Серёжа», которое до сих пор он не мог ассоциировать с собственной личностью.
И вообще, всё происходящее воспринималось чем-то нереальным. Наверное, так должен чувствовать себя человек, попавший по воле доброго волшебника в сказку. А кто бывал в сказке, знает: сказки, если они настоящие, не заканчиваются. Сказка продолжает жить в сердце, постоянно напоминая, что она есть.
— Я тебя люблю, — выдохнул Сергей.
— Я знаю, — сказала Наташа и ответила: — Я тебя люблю. — И, поцеловав, добавила: — Это единственное моё оправдание перед бабушкой.
Вечером они сидели в кафе за столиком. Сидели молча, не испытывая неловкости от молчания, что есть вернейший признак гармонии отношений. С любимым и молчать — удовольствие. Хороший собеседник — это тот, кто может наполнить молчание правильным содержанием. А лучше, чем любимый человек, собеседников не бывает.
Молчание прервала Наташа:
— Через два дня я уезжаю.
Этот известный факт поразил Палыча своей неуместностью и несправедливостью. Неужели вот это всё может вдруг прекратиться?
Хотелось крикнуть: «Ты где, Создатель?»
— Ну, и?.. — продолжила Наташа, опять убеждаясь в мудрости бабушки, утверждавшей: если мужчине не объяснить, что он хочет, то он может и не догадаться. — Когда ты собираешься делать мне предложение? — спросила Наташа, глядя в глаза, как смотрят, напоминая про обещанный подарок, не сомневаясь, что подарок готов и ждёт, чтобы про него вспомнили.
До Палыча сказанное доходило медленно, как и всё в последние дни, которые он провёл в непривычном для себя состоянии эйфории. Но поняв суть, он задохнулся:
— Наташа, Наташа, ты хоть знаешь, кто я? Что я могу тебе дать? У меня ни кола, ни двора. Ни жилья, ни профессии. Ни перспектив. Если бы у меня был хоть малейший шанс сделать тебя счастливой, я бы обязательно им воспользовался. Но сейчас единственное, что в моих силах — это не сделать тебя несчастной.
Наташа смотрела на Палыча так, как будто знала, что он скажет, и была готова к такому ответу.
— Говоришь, ничего не можешь дать? — спросила она. — А любовь? Ты же любишь меня, я знаю. Твоей любви мне будет достаточно. — Глаза предательски наполнились влагой, и по левой щеке мужчины побежала слеза. Наташа подняла руку и большим пальцем вытерла. — Всё у нас будет, — уверенно сказала она. — Может, я чего и не знаю наперёд, но в том, что я принесу удачу своему мужчине, я уверена. Любимому мужчине. У тебя просто нет шансов не стать счастливым и не сделать счастливой меня.
Время остановилось и не было иных желаний, кроме продолжения этой невесть откуда появившейся всеобъемлющей и всепоглощающей близости. Эту идиллию нарушил противный звук автомобильной сигнализации за окном.
Наташа повернулась к Сергею и сказала:
— Знаешь, совсем недавно я во сне спросила — не знаю даже кого — где мой суженый? И я увидела тебя. Лица я не видела, но сейчас сомнений в том, что это был ты, нет. Ты шёл от меня за какой-то женщиной. Я разозлилась. Надо же, суженый мой, а его незнамо кто уводит. И я крикнула, но сил было мало и получился просто шёпот: «Ты куда?». Женщина мгновенно исчезла, и я поняла, что скоро тебя встречу. Вещий сон называется.
Сергей стиснул руку Наташи и сказал:
— Спасибо. Теперь я понимаю, почему твой голос мне был знаком ещё до нашей встречи.
Энск
Палыч летел в Энск на крыльях. В прямом и переносном смысле. Будущее виделось туманным, каким оно обычно и бывает, когда решено начинать с чистого листа.
Конечно, авиацию оставлять Сергей не собирался. Можно будет устроиться в каком-нибудь подмосковном аэропорту дежурным штурманом или мотористом. Не исключалась возможность восстановиться со временем на лётной работе. Впрочем, всё меркло на фоне того, что Палыч решил быть счастливым. А общение с Наташей убедило, что это возможно.
И для достижения поставленной задачи осталось написать заявление об увольнении, отработать положенные две недели и начинать быть счастливым. И помех преград для такого плана не было.
И Палыч прямо по прилёте в Энск направился к командиру эскадрильи. Очень хотелось, отдавая заявление, бросить начальнику в лицо:
— Мне от тебя ничего не нужно. Вот заявление, и попробуй его не подписать.
Но реальность вносит коррективы в наши планы. Палыч уже приготовился высказать всё, что накипело, но не застал объект своего негодования. В кабинете командира оказался Анатолий Иванович. Выслушал, не перебивая, и удивился:
— А увольняться зачем? Пройди комиссию, восстановись на лётной работе и дуй к своей любимой.
— Мне командир не подпишет направление на медкомиссию, — объяснил Палыч.
— Подпишет как миленький, — заверил Анатолий Иванович, достал соответствующий бланк, заполнил, расписался и поставил печать. — Вот видишь, уже подписал.
Палыч взял направление и со смешанными чувствами покинул кабинет. С одной стороны, рушились планы через две недели на новом месте начинать новую жизнь. Но, с другой стороны, справедливость восторжествовала.
В штурманской Пал Степаныч рассказал, что у них теперь новый командир эскадрильи. Анатолий Иванович. А прежнего сняли и перевели во вторые пилоты после авиационного происшествия с его участием.
— Давал тренировку Серёге Ихотину к подбору посадочных площадок с воздуха, — рассказал Пал Степаныч, — Площадочку подобрали коротенькую, ветерок вроде штиль, а у земли попутным оказался. И на пробеге стало понятно, что не хватает площадки для остановки. Серёга правильно решил крутануться — дал ногу, зажал тормоза, а комэска не понял. И, когда увидел, что самолёт ведёт влево, дал правой ноги. А он-то физически посильнее Серёги и пересилил, себе на голову. А дальше простая механика: тормозную гашетку Сергей зажал, командир поставил педали нейтрально, затормозив тем самым оба колеса. Результат — капотирование. Самолёт оказывается вверх колёсами. Комэска во вторые — он же старшим на борту был. Ихотину талон нарушений изъяли. Хотя по закону с него какой спрос? Он только тренировался.
Палыч испытал двоякие чувства. Вроде бы и справедливо, но он, как лётчик понимал, что́ участники события (пусть и не те люди, за которых он переживал) сейчас чувствуют. И сочувствие перевесило злорадство.
В результате этого инцидента Палычу пришлось задержаться, чтобы приезжать к любимой не безработным, а действующим пилотом. Разница была столь ощутимой, и Палыч согласился провести ещё какое-то время в Энске.
Договор был созваниваться с Наташей вечером каждой пятницы. Для этого Игорю следовало ехать в центр города в пункт междугородной телефонной связи. Сейчас трудно поверить, но были времена, когда не было мобильных телефонов. И стационарные телефоны имелись далеко не у всех. У Наташи не было. Был телефон у бабушки, которую она навещала по пятницам после занятий.
Но в ближайшую пятницу позвонить не удалось, потому что в это время Сергей в самолёте летел пассажиром из краевого центра, где прошёл медицинскую комиссию для допуска к лётной работе. В следующую пятницу Палыч уже летал с инструктором. Проходил программу восстановления после перерыва. И ночь застала на захолустном аэродромчике, куда они привезли врача и ждали до захода, поскольку срочный перелёт в Энск не исключался. Когда стало понятно, что придётся заночевать, Палыч пошёл в ближайший дом позвонить, но хозяин объяснил: телефон только на почте и в сельсовете, которые до утра закрыты.
Почему-то в другие дни Сергей звонить боялся, памятуя строгость нравов Наташиной бабушки. Но, когда в очередную пятницу пришлось по погоде заночевать вдали от таких благ цивилизации, как телефон, Палыч набрался смелости и позвонил по заветному номеру в субботу.
Услышав, что ответила бабушка, Сергей стушевался и не знал, как представиться. Но строгий голос с хорошей дикцией на том конце провода всё же позволил разговору начаться:
— Что же вы мямлите, молодой человек? Вы, скорее всего, Сергей, и хотите переговорить с Натальей. Прежде чем передам ей трубку, я считаю себя обязанной отметить, что не сомневаюсь в наличии объективных причин вашего столь продолжительного молчания. Но хочу напомнить, в наше время уже изобретён телеграф, который позволяет пусть и коротко, но предупредить об этих обстоятельствах.
Палыч не успел ничего сказать, но в трубке уже услышал родной голос:
— Бабушка, бабушка, дай трубку, — и уже Сергею: — Серёжа, как я рада, что ты позвонил. Я волновалась. У тебя всё в порядке?
Когда уже через две недели Палыч общался с бабушкой лично, она принесла свои извинения за высказанные категорично упрёки, которые, по сути, заслужила почта, не доставившая телеграммы.
Бабушка Наташи оказалась небольшой хрупкой женщиной, сочетавшей в равной степени твёрдость и обаяние. Пообщавшись Ларисой Борисовной, Палыч сказал Наташе, что по голосу он представлял бабушку совсем другой — большой и властной.
— Она такая и есть, — заверила Наташа. — Но ещё и добрая и мудрая.
— А как же ты ей объяснила, что ждёшь звонка от мужчины, с которым знакома меньше года? — шутя спросил Сергей.
— Знаешь, как я боялась, — сказала Наташа. — А она уточнила, мол, год нужен для того, чтобы понять и быть уверенной, что любишь и любима. И порадовалась, что у меня на это ушло много меньше времени.