Вообще радоваться здесь официально принято, как будто бы. Даже, если усталость или раздражение пытаются подтолкнуть к печальным мыслям – всё равно на радость выходит, хоть как крути. Давеча вот с одной из бабушек здешних обсуждали, что молоко в магазине закончилось, а самолёта с поставкой продуктовой ещё три дня ждать. Без молока оно грустно, конечно, бесспорно. Вот только бабушка моментом схватилась и выправила сама себя на доброе:
— Ну, а с другой стороны, чего нам жалиться-то? Летает и хорошо, два раза в неделю, а бывает, что и три даже! Не то, что раньше было, всяко лучше, да и продуктов побольше завозят нынче – на два магазина, так всем хватает всякий раз почти. Ну, где не хватит чего, так поменяемся, займём друг у дружки. У тебя-то картошка есть? А то забегай, положу несколько штучек, на суп хотя бы, не пустой хлебать.
Картошка у меня в хозяйстве есть покаместь, ничего. И пшённой крупы целый кулёк лежит в запасе, и наважки замороженной с десяток рыбёшек имеется, и масла подсолнечного ещё больше половины бутылки. Ну, а молоко, что молоко – небось никто не помирал за три дня от каши на воде, не записано таких случаев, стало быть и я выживу, чего ныть-то. Вот и не ною, а стараюсь радоваться, не зря ж моё имя переводится с греческого, как «радость». Надо стремиться соответствовать.
К слову сказать, напугалась я за месяц житья в Лопшеньге всего раз. Да и то, как-то несерьёзно напугалась, так – на троечку из десяти. Но всё ж таки.
Лежу я значит, сплю. Одеяло до носа натянуто, чтоб не озябнуть, ежели среди ночи похолодает резко (тут уже в конце сентября снежок крошился несколько раз, не лёг, но покрутился над деревней, напомнил о себе). Среди ночи резко просыпаюсь – не от холода, нет, от громкого «шир-шир-шир» прямо у меня над головой, где-то на чердаке. Вглядываюсь в темноту, прислушиваюсь… Вот, опять: «шир-шир-шир», а через несколько секунд следом за этим «тыгыдык-тыгыдык-тыгыдык». Смотрю на часы – без двенадцати минут четыре. Несколько секунд думаю – идти ли на тёмный чердак (как в лучший традициях жутких триллеров, в одиночку, ну, ага, щас!), проверять, кого туда принесло посреди ночи. В итоге выбираю отвернуться к стенке, накрыться одеялом до ушей и заснуть обратно. Ну, серьёзно, кто б ты там ни был: бабайка сказочный ли, чудище лесное ли, чёрт болотный – мне вот как-то не до тебя среди ночи, знаешь ли, мне б поспать, будильник через два с половиной часа прозвенит уже, так что иди ты в баню, пожалуйста.
Встаю по будильнику, одеваюсь, выхожу в прихожую за курткой. И, снова здравствуйте, над головой опять «тыгыдык-тыгыдык-тыгыдык». Видать, не утопал бабайка по темноте в баню, куда я его послала, ночевать остался. Поднимаю глаза к чердачному лазу – кот! Брюшко беленькое, на лапках «носочки» тоже беленькие, спинка «шпротная», в серовато-ржавую полоску. Морда чутка изумлённая и наглющая до невозможности, глядит на меня сверху так, словно это я всю ночь в его доме по чердаку тыгыдыкала и пужала его, беднягу. Самое интересное, что кота я не заводила и чужого в дверь вечером тоже не пускала, да и вообще котов вокруг дома не видала. Озадаченно топаю на работу, с котом после буду разбираться.
— Катя, представляешь, у меня кот завёлся откуда-то, на чердаке сидит….
— Какой ещё кот?
— Ну, такой, сам весь полосатенький, а брюшко и лапы белые.
— Так это соседский, Анны Альбертовны кот! Он через дырку пробирается и прыгает по чердаку, иной раз и спит там, я видала как-то.
Что ж, оказывается, бабайка в моём доме не водится, зато где-то есть неведомая дырка, через которую ночами на чердак лазит соседский кот… Пожалуй, не самая худшая версия развития событий, по крайне мере, не так всё страшно, как спросонок показалось. Жаль только, что кота хозяйке вернуть придётся, а я уж, грешным делом, кличку в голове придумывать начала этой нахальной морде. Ну, не судьба, ладно.