Самые сложные из наших жильцов — мужчины, побывавшие в горячих точках. У них — другой взгляд, иное восприятие мира. Ребята с задержкой развития — простые, бегают, радуются жизни. Мужики с деменцией сидят, уставившись в одну точку. А шизофреники — это совсем другая история... Тут уж не угадаешь.
Но за двенадцать лет в психоневрологическом интернате я хлебнул опыта и теперь знаю, что делать, когда безобидная игра оборачивается трагедией.
Стояла прекрасная зимняя погода. Снег хрустел под ногами. Молодые парни бегали по двору, кидаясь снежками, а мужчины постарше разбились на кучки: кто курил, кто обсуждал занятия и предстоящий обед, а кто-то просто сидел на лавочке и наблюдал.
Рядом со мной пристроился Калашников — вы уже поняли, почему его так зовут? Да, медицинская и этическая тайна, так что у меня все — Ванечки и Иванычи, либо созвучные фамилии, отражающие их характер или историю.
Калашников Иваныч сидел рядом, наблюдая, как ребятня швыряется снежками, сопровождая это звуками «пах-пах», «тра-та-та» и «будыщщщ!». Он закурил и сказал мне хрипло:
— Неправильно они воюют. Я своих молодых бойцов так гонял, что они потом спасибо говорили.
Я молча кивнул. Я знал его личное дело: офицер, капитан, разведка, горячие точки на Кавказе.
— Голову ближе к земле! Куда он прет? — он сделал глубокую затяжку. — Ох, глупец, так ему давно голову снесло бы.
Я попробовал возразить: мол, это просто детская игра.
— Вон какие лбы бегают! Всякое в жизни бывает. А вдруг и им придется...
Я сказал, что не придется.
— Не зарекайся! — отрезал он.
Он докурил, резко швырнул окурок и направился к ребятам.
— Становись! — рявкнул Иваныч. — Живо!
Им понравилось. Они с визгом сбежались к нему, выстроившись в неровный ряд. Он скомандовал рассчитаться, но они умели только до трех, а четвертый и вовсе не умел считать.
Я остался на лавочке, наблюдая за процессом.
— Берем гранату! Для вас это снежки! — выкрикивал Иваныч. — И кидаем только по моей команде!
Они, конечно, тут же начали кидаться снежками друг в друга. Иваныч оставался спокоен, но в его спокойствии была сталь:
— Я сказал — по команде! Почему приказ не выполняется?
Я смотрел, как он муштрует своих «бойцов». Они старательно бегали туда-сюда, нашли палки и поползли по снегу, с теми же звуками: «пах-пах», «тра-та-та», «будыщщщ!».
Мне уже не сиделось на месте. То один побежал к забору встречать родителей, то другой, сорока с лишним лет пацан, залез на забор, собираясь прыгнуть в сугроб. Я уговаривал его слезть, кричал, что он уже не молодой, а он только смеялся в ответ. Я нервно торопился, понимая, что не успею разорваться: вот-вот кто-то упадет с забора, а в это время...
Раздался отборный мат. Крики. Иваныч с силой тыкал лицом в снег самого хрупкого «новобранца» и орал ему в ухо:
— Пули свистят, головы с плеч летят! — это я еще цензурно передаю. — Ты что, сынок, жить не хочешь?!
И он надавил сильнее, пытаясь закопать парня в сугроб.
Я не мог разбежаться. С одной стороны — эквилибрист на заборе, готовый в любой момент свернуть себе шею. С другой — Иваныч, который в своем учебном порыве мог покалечить. Я уже почти силой стащил смельчака с забора; он, хохоча, рухнул в сугроб, увлекая меня за собой.
А «новобранец» уже не кричал, а захлебывался в рыданиях, взывая о помощи. Иваныч, решив, что тот недостоен звания бойца, начал его «демобилизовывать по ранению», занося кулак. Он кричал, что таких, как он, сам лично укладывал в цинковые...
Я рванул к нему, подбежал, схватил за руку и прикрыл собой плачущего парня. Глаза Иваныча были стеклянными. Он был не здесь. Он был там, где его разум однажды надломился. Мне, молодому санитару, было страшно противостоять человеку с таким боевым опытом. В ход пошла не сила, а дипломатия и остатки психологии. Мне удалось увести его в отделение, в палату. Подоспела медсестра, мы его успокоили. Он почти не сопротивлялся. Он был человеком набожным и, кажется, еще различал границу между реальностью и кошмаром.
Позже санитарочка, которая с ним много общалась, рассказала мне его историю.
Он был в той горячей точке на Кавказе. Помогал «братьям во Христе», когда те после развала Союза не могли поделить землю. Он видел, как десятки этих «братьев и сестер» лежали штабелями у реки, словно скот, приведенный на бойню. С этого и начался сдвиг. А когда его списали со службы, он попал в сети Кашпировского, потом сам ушел в колдовство, пока окончательно не потерял рассудок и не попал в психушку. В редкие моменты ясности он пытался замаливать грехи. Но раз в год, как говорится, и палка стреляет. Вот такая очередь пришлась на мою смену.
Вот такая история. Без прикрас. И единственное, о чем я вас попрошу... просто поставьте лайк. И подумайте вот о чем: как вы считаете, много ли таких Иванычей вернется к нам теперь, с новыми фронтами, с новой войной в душе?