За окном петербургской мастерской медленно сползал с крыш мартовский снег, превращаясь в мутные, хлюпающие потоки. Анна стояла у огромного окна, заляпанного глиной и красками, и наблюдала, как по стеклу стекают капли, оставляя чистые следы на запылённом стекле. Её мир, некогда состоявший из запаха скипидара, масляных красок и вольного творческого беспорядка, теперь был безнадёжно нарушен.
Три месяца назад в её жизни появилась Элеонора Викторовна.
Это не было её решением. Скорее, актом милосердия, на которое её вынудили обстоятельства. Пожилая, некогда знаменитая пианистка, тётя её покойной матери, потеряла жильё из-за долгов и махинаций риелтора. Анна, чья душа всегда была уязвима для чужой беды, не могла позволить родственнице, пусть и дальнему, оказаться на улице.
Теперь её ателье, это святилище творчества, было поделено. За ширмой, которую Анна сгоряча купила в антикварной лавке, стояла узкая железная кровать Элеоноры Викторовны, а на мольберте, рядом с её незаконченным полотном, поселился портрет сурового мужчины в старомодном сюртуке — деда Элеоноры Викторовны, «единственного достойного человека в нашем роду», как она часто повторяла.
— Анна, голубушка, неужели ты не чувствуешь, как здесь сквозит? — Голос Элеоноры Викторовны, низкий, с бархатными, но неумолимыми нотками, прорезал утреннюю тишину. — Мои старые кости не выносят этой сырости. В наше время художники ценили тепло и уют, а не эти голые, промозглые стены.
Анна сжала в руке тряпку, вытирая с пальцев следы ультрамарина.
— Тётя Лора, здесь всегда было именно так. Я работаю. Мне нужен свет и пространство.
— Пространство? — Элеонора Викторовна появилась из-за ширмы, закутанная в дорогой, но потёршийся кашемировый плед. — Это не пространство, дорогая. Это хаос. И этот запах... скипидар разъедает лёгкие. Я играла в лучших залах Европы, и поверь мне, атмосфера имеет значение для творчества.
Анна молча подошла к электрическому чайнику. Каждый их разговор напоминал шахматную партию, где её ходы были заранее предсказаны и безнадёжны. Элеонора Викторовна не спорила — она вещала с позиции незыблемого авторитета, приобретённого десятилетиями на сцене и в салонах, о которых Анна могла только читать в книгах.
Вечером, когда сумерки сгустились за окном, превращая город в подобие её акварельных эскизов, Анна попыталась вернуть себе частичку контроля. Она передвинула старый комод, чтобы освободить место для нового этюда. Это был тихий, почти символический бунт.
Элеонора Викторовна вошла в комнату без стука — привычка, от которой Анна не смогла её отучить.
— Что это? Перестановка? — Её взгляд скользнул по сдвинутому комоду, и Анна почувствовала себя школьницей, пойманной за рисованием на полях учебника. — Милая, это совершенно нарушает гармонию. Комод стоял там не просто так. Он закрывал собой ту трещину в стене. И, кроме того, он создавал нужный энергетический баланс.
— Какой энергетический баланс? — не удержалась Анна. — Это просто комод. И трещина меня не беспокоит.
— Вот потому-то у тебя и не идут продажи, — мягко, но безжалостно заключила Элеонора Викторовна. — Ты не чувствуешь пространство. Искусство — это не только мазки на холсте. Это вибрации. Я, например, никогда не могла играть в залах с плохой акустикой. Это оскорбляло мой слух.
Анна отвернулась, глядя на своё отражение в тёмном стекле окна. Она видела усталое лицо женщины, чьё личное пространство медленно, но верно превращалось в музей чужих воспоминай и амбиций.
Наступила кульминация недели. В субботу утрома Анна вернулась из галереи, где вяло торговались по поводу её картин, и застыла на пороге. Воздух в мастерской пахёл иначе. Резко, химически. Её взгляд упал на стену. Грубая фактурная штукатурка, которую она так любила и которая хранила следы её пальцев, её раздумий, была закрашена. Теперь стена была ровного, холодного, сливочного оттенка. Идеально гладкая. Мёртвая.
Рядом с ней стояла Элеонора Викторовна с довольным, почти торжествующим выражением лица.
— Ну? Чувствуешь разницу? — Она протянула руку, словно дирижируя невидимым оркестром. — Я нашла маляра — такого милого грузина. Он всё сделал буквально за пару часов. Теперь здесь дышится совсем иначе. Свет ложится правильно. Я помню, в нашем венском доме...
— Кто... кто позволил? — голос Анны был всего лишь шёпотом, хриплым от сдержанных эмоций.
— Позволил? — Элеонора Викторовна подняла бровь. — Дорогая, иногда нужно брать инициативу в свои руки. Ты погружена в свои фантазии, а реальный мир требует действий. Эта стена давно кричала о помощи.
Анна не помнила, как собрала вещи. Действия её были механическими, отточенными годами работы с материалами — сложить кисти, упаковать папку с эскизами, взять самое необходимое. Внутри у неё была пустота, более страшная, чем гнев. Это было чувство полной потери, обесценивания всего, что было её сутью.
— Ты уезжаешь? — голос Элеоноры Викторовны звучал искренне удивлённо. — Из-за стены? Анна, это же просто стена. Её можно перекрасить.
Анна остановилась у двери, держа в руках старый кожаный чемодан.
— Дело не в стене, тётя Лора. Дело в том, что вы не видите границы между своим миром и моим. Вы не видите *меня*. Для вас я — часть интерьера, который нужно привести в соответствие с вашими представлениями о гармонии.
— Какая глубокая драма, — вздохнула Элеонора Викторовна, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на обиду. — Я пыталась создать уют. Для нас обеих. А ты воспринимаешь это как вторжение.
— Потому что это вторжение, — тихо, но чётко произнесла Анна. — И я больше не могу его выносить.
Она вышла на лестничную площадку, и тяжёлая дверь захлопнулась за ней, словно поставив точку в этом разговоре.
Два дня она провела в маленькой квартирке своей подруги Кати, реставратора икон. Молчаливая, сосредоточенная работа Кати в её мастерской, наполненной запахом ладана и олифы, действовала на Анну умиротворяюще. Они не говорили много. Катя просто дала ей приют и молчаливое понимание.
— Она живёт в прошлом, — сказала как-то вечером Анна, глядя на то, как Катя ювелирно наносит левкас на деревянную доску. — В своём великом прошлом. А мое настоящее для неё — всего лишь черновик, который нужно исправить.
Катя не подняла головы.
— Прошлое — это тоже тюрьма, если не можешь из него выйти. Возможно, она не столько захватывает твоё пространство, сколько спасается в нём от своих собственных призраков.
На третий день Анна вернулась. Она не звонила, не предупреждала. Когда она открыла дверь своим ключом, первое, что она увидела, — это чемодан. Не её, а старый, дорожный, с наклейками отелей «Ritz» и «Savoy» — чемодан Элеоноры Викторовны. Он стоял посреди комнаты, одинокий и красноречивый.
Сама Элеонора Викторовна сидела на стуле у окна, прямая и незыблемая, как монумент. Её руки, когда-то восхищавшие критиков своей силой и изяществом, лежали на коленях. На ней было тёмное платье, и в этот момент она выглядела не властной интриганкой, а очень старой и уставшей женщиной.
— Я позвонила подруге в Париж, — сказала она, не глядя на Анну. — У неё есть свободная комната. Кажется, моё представление здесь закончилось.
Анна молча вошла, оставив дверь открытой. Она смотрела на закрашенную стену, на этот символ её поражения, и не чувствовала ни радости, ни торжества.
— Вам не обязательно уезжать, — наконец произнесла она. — В Париж... в вашем возрасте...
— В моём возрасте стыдно быть обузой, — отрезала Элеонора Викторовна. Её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Я ошиблась. Я думала, что могу... создать здесь уголок прежней жизни. Но оказалось, что прошлое нельзя принести с собой в чемодане. Оно остаётся там, где ты его оставил.
Она поднялась с трудом, опираясь на спинку стула.
— Стену... стену твой грузин согласился переделать. Вернуть как было. Он придёт завтра.
Анна кивнула. Внезапно она поняла, что они с Элеонорой Викторовной очень похожи. Обе — пленницы. Она — пленница настоящего, которое у неё отнимают. Элеонора — пленница прошлого, которое её покинуло.
Когда такси, увозившее Элеонору Викторовну, скрылось за поворотом, Анна долго стояла в центре пустой мастерской. Тишина, которую она так жаждала вернуть, теперь давила на уши, была громкой и невыносимой. Она подошла к закрашенной стене, провела ладонью по гладкой, холодной поверхности. Это была не её стена. Но это была и не стена Элеоноры Викторовны. Это была чистая, пустая страница.
Она достала ящик с инструментами, нашла шпатель и с силой провела им по свежей краске. Белое покрытие треснуло, обнажив underneath слой штукатурки — жёсткий, шершавый, живой.
Работа предстояла долгая и трудная. Возвращать всегда сложнее, чем разрушать. Но впервые за последние три месяца Анна чувствовала, что дышит полной грудью. Она снова была дома. И этот дом, со всеми его шрамами и памятью, наконец-то снова принадлежал ей.