- Дочка! Беда у нас! – Прошептала тихо бабуля, с печальной надрывностью предвещающей большие неприятности, подойдя со спины к Татьяне. Она встала рядом и чуть наклонилась к уху дочери, чтобы зять не услышал раньше времени скорбную весть. Он спокойно завтракал, пил чай с блинами, смазывая их обильно сметаной. На работу собирался. Не гоже его расстраивать понапрасну.
- Что случилось, мама? – Шепнула та ей в ответ. Проводила, как обычно, мужа к двери, поправила ворот на рубашке, спешно закрыла дверь и вернулась в кухню.
- Иринка- то наша…, о-хо-хо, пришла вечером сама не своя. Бледная, глаза грустные такие, платье на ней мооок—ре-хонько. Не понять сразу, то ли плакать начнет, то ли громить все подряд. В смятении она однако, значит – беда большая. Я уж и трогать ее не стала.
- Да что случилось –то? Не пойму я. На работе все нормально…
- Видать Соколов – то ее, Женька, того…
- Да чего того, мама? Не пойму я вас совсем. Яснее изъясняйтесь.
- Какая же ты непонятливая право слово, того самого: обрюхатил.
- Да что вы мама такое говорите? С ума сошли никак. – Вспыхнула Татьяна не хуже бересты для растопки.
- С ума, не с ума, а дело плохое. Как бы чего не вышло, - еще тише прошептала бабуля.
- Чего это?
- Руки на себя наложить может, вот что. - Сквозь зубы проговорила старуха. – Видно топилась вчера, пробовала.
-Ой! – Мать схватилась за сердце, присев на стул. - Кровиночка моя. – Потом встала, - да правду ли вы говорите?
Она кинулась к комнате.
Иринка лежала лицом к стене, подогнув ноги, свернувшись в калачик, словно хотела защититься от всего мира разом.
- Иришка, милая, что с тобой, - кинулась к ней мать.
Та только сжалась еще сильнее, обхватив рукой голову, словно броней, страшилась гнева родительского, да и позора своего.
Татьяна гладила ее по спине и старалась успокоить.
- Иринка, не бойся, расскажи, что произошло, вместе мы справимся со всеми бедами, мы же любим тебя, мы же боимся. Если тебе плохо, то и нам не по себе...
Послышались всхлипы, и надрывный плач прорвался мгновенно сквозь стену молчания.
- Неси валерьянку, - только и успела крикнуть бабуля.
Сквозь истеричный рев, потекли горькие признания, усталые объяснения.
- Любила я его, мам, ба! Любила! – Она смотрела на них огромными глазами, полными отчаяния и смятения, не веря, что ее могли так обмануть, предать, уничтожить. - Любила больше жизни, а он? Сказал, что хочет… проверить мою любовь…, на самом ли деле она такая сильная. Да я…, за него…, я на луну готова была…, лететь…, не то что…, а он…, он…, посмеялся только. Изверг поганый. Сказал, что не подхожу я ему. Сказал, что я - дууурочкааа последняя…
- Точно изверг! Тьфу, разъедрить его в кочерыжку, плевалась бабуля. – Ну, я ему сделаю, паразиту чертову, кобелю треклятому, чтобы он, ирод бесстыжий ни с кем больше… никогда, чтобы больше никто не плакал, чтобы… – Она грозилась кулаками в сторону окна, придумывая все кары небесные, которые спустятся на голову ветреного жениха.
- Правду люди говорят про таких кобелей: «Не верь словам, они как мухи, летают мимо, липнут к слуху, и всякий мнит себя первейшим королем, дал слово и забрал потом». – Продекламировала бабушка сочувственно глядя на внучку. – Одно только и хорошего в нем – поет хорошо, да на гитаре бренчит без умолку...
- Да я…, я…, я утоплюсь!
- Что ты, малохольная, - укорительно качала головой старушка, - разве можно так говорить. Хай ему, лешему плохо будет, а тебе жить надо! После великой бури всегда возвращается тишина и покой. и у тебя все хорошо будет.
-Нееет!
Девочку, которая всегда была настоящей скромницей, умницей, порядочной школьницей, тихой доброй, наивной , полюбившей парня по – настоящему сильно, стремительно, без оглядки, долго успокаивали, уговаривали, вселяли надежду.
- Может ли мама любовь так ранить? Терзать? Разве это справедливо? Разве она такая жестокая? Почему? Зачем же тогда любить?
Рыдания не прекращались.
- Эх, доченька, как же ты так решилась? Необдуманно все это…, эх -хе-хе! Что делать, ума не приложу.
- Мама!
- Да я тебя не виню, знаю, какие ночи лунные бывают. С ума сводят, пьянят. Особенно когда весна в самом разгаре. Яблони цветут, смущают нутро любовью и негой. Сама такой была.
- А как соловьи поют, заливаются. – Вставила свои слова бабуля, растягивая их, словно песню пела. - Трели его так разносятся по округе художественным свистом, разливаясь руладами, рассыпаясь минорным зерном по дорогам, по лесам и проселкам, что нутро все наизнанку выворачивается. Цепляется за кусты и верхушки деревьев, тревожа душу любого человека, начиная от стариков и кончая малолетними детьми. Тут что угодно произойти может. – Она задумалась. - А если ты влюблен? Страстно и возвышенно? Это пение задевает самые тонкие струны, заставляя быть нежным и ласковым, отдаваясь великой страсти под ветвями старой яблони на ароматной душистой траве. Так - то вот девочки мои. – Руки ее натруженные лежали устало на коленях, а пальцы нервно теребили друг друга. Видно было, что и она когда то была так же наивно влюблена. Может – безответно, или с таким же неприятным душком? Боялись спросить, не решались копнуть глубже. Зачем травить душу человека. Было и было – быльем поросло. Сидит же она с ними здесь, с обожженной душой, но выстоявшая, не сломленная.
Татьяна смотрела на мать удивленными глазами, с глубоким почтением. Никогда не слышала она от нее таких откровенных признаний.
- Видно судьба у тебя такая. О-хо-хо! Доля наша бабская! Не ты первая, не ты последняя. – Заключила бабуля, не обращая внимания на вопрошающие взгляды своих девочек.
- Сходим к врачу, только в городе. – Предложила вдруг мать. – Чтобы ни одна живая душа не узнала.
- Мама!
- Доченька, пойми, как ты теперь с ребенком, одна, да в нашем поселке? Съедят же бабы своими языками, не подавятся даже. Им на романтику наплевать. Сожрут!
- Танька молчи. Зачем нагнетаешь. Отправим ее к Ольге. Пущай там живет, подальше от сраму этакого.
- У Ольги самой трое своих, куда еще ее с маленьким. Мама, надо квартиру снимать или покупать.
- А деньги где взять? И отцу как объяснить? Орать будет. Вы вот что, молчите пока.
Иринка вытерлась полотенцем, высморкавшись основательно перед этим, и взглянула на бабулю, с надеждой, как на готовое решение проблемы...
Бабуля вышла из комнаты и вскоре вернулась с платочком в руках.
- Вот! Держите - ка. Видать время пришло. Мне еще бабка моя, покойница, говорила: «Храни его сколь можно долго, в самое трудное время пригодится». - Она развернула платок, и, на руке засверкало, заискрилось радужными переливами старинное золотое кольцо, с увесистым прозрачным камнем.
- Откуда, мам! Ты мне никогда не показывала.
- Да вам только покажи! В войну – не тронули, - слеза горькая, увесистая, скатилась по щеке женщины и упала на кольцо, - берегли, сохраняли, для тебя видать. - Она протянула его Иринке. – Бери внученька, пользуйся, а мне что, уже ничего не надо, лишь бы ты счастлива была.
Соколов с самого утра управлялся в городе с делами и спешил на автобус, так как старенькая машина сломалась и стояла в ремонте уже целую неделю. Хотелось скорее вернуться домой в тишину родного дома. Город он не любил. Его жизненное кредо сводилось к единственной прозаичной мысли: лучше быть первым в деревне, чем последним в городе. Хотя и в поселке он не слишком преуспел. Кидался из стороны в сторону, все искал лучшую женщину для себя. Женился недавно на Ольге Анисимовой, старше его лет на пять, вдове с двумя ребятишками в придачу. Муж ее по пьянке свалился зимой с моста и утонул, а Ольга осталась. Боевая баба, с хорошим домом, подворьем, собственным парником на полгектара, засаженные огурцами и помидорами. Доход неплохой, всегда живые деньги в руках и машина есть, хоть и старенькая, но скрипит колымага понемногу...
Работать, правда, приходиться много, но чего для себя не сделаешь.
Сегодня он забирал деньги у реализаторов. Пакет с деньгами держал в руках, прижимая к себе, как великую драгоценность.
Ему порядком надоел городской шум, он терялся в нем, дезориентировался, толпа, бегущая по своим делам, мешала движению к цели. Он матерился в душе, наталкиваясь на очередного лоха, спешащего по делам. Люди сновали туда-сюда, непременно толкая его и хватая руками. Вдруг, в этом хаосе движения он увидел ее - Ирину.
Это было так неожиданно, что он остолбенел. Это был взрыв мозга, молния, ударившая по самой макушке, гром среди бела дня.
Она выходила из дорогой машины с маленьким мальчиком, лет шести. Приятный с виду, холеный, харизматичный мужчина, знающий себе цену, осторожно взял ребенка на руки, ее под ручку и без суеты, они прошли мимо него в торговый центр. Ирина скользнула по нему взглядом, но не остановилась. И глазом не моргнула, а может просто не подала виду.
- Молодой человек, отойдите в сторону, мешаете, - услышал он голос очередного прохожего. – Встал на дороге, как вкопанный. Уснул никак?
- Да, да!
Ирина была великолепна. Сразу видно – все у нее в полном порядке. Расцвела, немного поправилась, похорошела, просто красавица, а одета как! Королева! А машина какая! Дивная!
- Дорогущая!!! – Мысли роились в голове.
Любопытство взяло верх.
Женька вошел за ними следом. Его чутье тянуло посмотреть на мальчика еще раз. Что-то невероятно знакомое зацепило в его лице. Белые кудри волос, носик вздернутый вверх, глаза…, точно, глаза, как у него.
- Да это же мой сын!
Он аж подпрыгнул от радости. Проходившие мимо люди посмотрели на него с нескрываемым порицанием. А он смотрел на мальчика с обожанием, просто ел его глазами.
Ирина зашла в отдел игрушек. Мальчик потянулся к роботу.
Он кинулся следом, но вдруг лицом к лицу столкнулся с ее мужчиной.
- Тебе чего надо, друг? Что ты трешься вокруг нас.
- Там Ирина, подруга моя, - ответил непринужденно Женька, указывая рукой вперед.
- Забудь об этом и советую тебе не подходить к ней ближе десяти километров. Это понятно? – Спокойно продолжил Мужчина.
- Это мой сын! – Сопротивлялся Женька, пытаясь протиснуться сбоку.
Молодой человек приблизился настолько близко, что Женька почувствовал ровное дыхание и упругое накачанное тело под пиджаком. Да и весь вид его говорил: тронешь – сомну.
- Домой иди и не возвращайся. Иначе… - довольно тихо сказаны были эти слова.
Что будет иначе, Женька знать не хотел. Испытывать судьбу зря, не решился. Он развернулся и быстрой походкой пошел на автобус, не рискнув вступать в проигрышную перепелку.
- Да! Дела! Вот Ирка дала. Такого хрена себе отыскала. Кто бы мог подумать. А сын весь в меня. Копия просто! Расскажу кому, не поверят.
Всю дорогу он упорно вспоминал ту самую ночь.
Звезды были огромными, светила яркая луна и в этом свете он видел ее испуганное бледное лицо, когда стал настойчиво обнимать...., силой затащил ее в яблоневый сад, не давая опомниться.
Испуганная Иринка несмело обнимала его в ответ, страшась своих новых ощущений, то страстно и яростно на самом гребне чувств, то ровно и немного робко, откровенно стыдясь своих душевных порывов. Он ощущал биение ее сердца, трепет тела, дрожание рук, голоса, учащенное дыхание. Помнил, как ее мягкие губы нежно прикасались к его губам. Это было первый раз в ее жизни. Он понимал и пивался своей властью над ней. Наивная, по- детски не решительная, она боялась своих эмоций, желаний, неизвестной любви, едва не теряла сознание в его руках. Тогда ему, матерому ловеласу, было так смешно видеть ее смятение. И он яростно требовал от нее близости, уговаривал, шептал на ухо неприличные слова и совсем не хотел терпеть ее возражений. Тихое «нет» не воспринималось им, как категоричный отказ, а слабое отталкивание руками, лишь усугубляло желание молодого человека. А потом…
Потом он, довольный собой, с упоением смеялся над ней, оттолкнул грубо, сказав, что она обыкновенная дурочка, возомнившая о себе слишком много.
- Ты же обещал на мне жениться!?
- Такой парень, как я имеет право обладать более достойной кандидатурой на роль жены. А ты лишь очередная дрянь, купившаяся на ласковые слова. Шлюха! Ты посмотри на себя: ни рожи, ни кожи. Так, простушка деревенская.
А в кругу друзей, с удовольствием рассказывал, как охмурил еще одну красавицу поселка и строил надежды на следующую страсть. Тогда он чувствовал себя непревзойденным героем, под обаянием которого падают любые неприступные крепости.
А сейчас?
Она такая крутая!
Ему было так грустно, так обидно. Почему она так с ним поступила? Почему не настояла на своем? Почему не сообщила о ребенке? Груз прошлого давил на плечи. Почему то ему казалось, он упустил что-то очень важное в жизни.
При беглом взгляде на Иринку было видно, что она счастлива. Глаза ее светились неподдельным светом, а мальчишка? Он так крепко обнимал чужого мужика.
- Я твой отец! – Чуть не крикнул он на весь автобус. – Я!
Беспомощно прижав к себе сверток с деньгами, он сгорбился, как старичок. Он везет его чужой жене, две маленькие безделушки в подарок - чужим детям, а своих у него больше не будет никогда. Так доктор сказал.
Ему тридцать пять лет. Детей нет, любви? Тоже нет. Простое человеческое желание быть нужным кому – то в этом мире толкнуло его в объятия Ольги. А так? Он бы никогда не стал с ней жить. И помидоры ее надоели хуже горькой редьки и вечное нытье про деньги. Пропади они пропадом!
- Какая несправедливость!!! Она же узнала меня, узнала! И даже не остановилась, а кричала о своей любви больше всех…, теперь имеет машину, ребенка и мужа богатого! А я? Как это несправедливо. Несправедливо!!!
Сердце сильно щемило.
Он втянул голову в плечи, отвернулся к окну. Мимо пробегали деревья, кусты, поля, целая жизнь, а по щеке скатилась скупая слеза.