— Куда это ты пошла? — взвизгнула Полина Викторовна ей вслед, опомнившись. — Бумажками она мне грозить будет! Да я тебя, фитюльку…
Ольга вошла в спальню и выдвинула верхний ящик старого резного комода, который достался ей еще от матери. Вот они, ее «сокровища»: бархатная коробочка с бабушкиными серебряными сережками, стопка черно-белых фотографий, где мама с папой молодые, и толстая синяя папка с надписью «Документы».
Она взяла папку и вернулась на кухню. Вася стоял, прислонившись к холодильнику, бледный, как его сценический грим. Зоя вжалась в табурет. Полина Викторовна, наоборот, стояла посреди кухни, расставив руки в бока, — разъяренный красный шар.
— Ну, давай! Показывай свои филькины грамоты! — выплюнула она.
Ольга молча открыла папку. Она не спешила. Вытащила свидетельство о рождении, диплом своего кулинарного техникума (который свекровь презрительно называла «пэтэу»), и, наконец, самый главный документ. Свидетельство о государственной регистрации права.
Она положила его на стол перед свекровью.
— Читай, — сказала она тихо.
Полина Викторовна брезгливо уставилась на бумагу. Она долго щурилась, ища в кармане фартука очки. Наконец, водрузив их на нос, она начала читать вслух, по складам:
— «Субъект права: Смирнова… Ольга… Степановна…» — Она запнулась. Подняла глаза на Ольгу. — Это что?
— Это — «субъект права», Полина Викторовна. Я. Собственник.
— Как это… — Свекровь снова уставилась в документ. — «Основание… Договор… купли-продажи… от две тысячи… третьего года».
— За два года до того, как я с вашим Васей познакомилась, — подсказала Ольга, прислонившись к дверному косяку. Она чувствовала странное, ледяное спокойствие. — Эту квартиру мне купили родители. Продали свою в Рязани, и купили мне эту «однушку» здесь, в Подмосковье, чтобы я учиться могла.
— Но… но… — Полина Викторовна начала задыхаться. — Вася?! Вася, ты же говорил… ты же говорил, что это твоя квартира!
Вася вжал голову в плечи еще глубже.
— Я… я не говорил… — пробормотал он. — Ты сама так… решила.
— Я решила?! — взревела Полина Викторовна, поворачиваясь к сыну. — Я решила?! А ты, значит, двадцать лет молчал? Жил у бабы в квартире, как примак?! Клоун!
Она с такой силой стукнула кулаком по столу, что подпрыгнула Ольгина чашка с васильками.
— Значит… значит, у тебя, Вася, тут ничего нет? — вдруг пискляво спросила Зоя. — Вообще?
— Он прописан, — равнодушно пояснила Ольга. — Я его прописала после свадьбы. Как мужа. Но собственник — я. Одна. И эта квартира, Полина Викторовна, — она посмотрела свекрови прямо в глаза, — и дача, что в Ключах, — мои. И ни вы, ни Зоя, ни даже Вася, не имеете к ним никакого отношения.
Тишина была оглушительной. Полина Викторовна медленно опустилась на табурет. Фиолетовая «хала» на ее голове съехала набок. Она смотрела на свидетельство, и ее лицо из красного превратилось в серо-землистое.
— Так вот оно что… Степановна… — просипела она. — Вот ты какая… тихая…
— Я не тихая, — покачала головой Ольга. — Я терпеливая. Но вы сегодня мое терпение… сломали. Вы делили то, что вам не принадлежит. Вы смеялись надо мной за моей спиной. Вы, — она посмотрела на мужа, — ты, Вася… ты позволил им это делать. Ты сидел и слушал, как твою жену называют «продавщицей» и «жадной эгоисткой».
— Оля, я… — Вася шагнул к ней.
— Не подходи! — отрезала она. — Я все сказала. А теперь, Полина Викторовна, Зоя, — она распахнула дверь кухни, — пожалуйста, на выход. Мне нужно… Мне нужно помыть посуду.
Это было так буднично, что обе женщины вздрогнули.
— Ты… ты нас выгоняешь? — прошептала Зоя.
— Я прошу вас уйти из моей квартиры, — уточнила Ольга.
Полина Викторовна встала. Она не смотрела на Ольгу. Она смотрела на сына. С такой ненавистью, с таким презрением, что Ольге на миг стало его жаль. Свекровь молча схватила свою сумку, Зоя прошмыгнула за ней, и они, не прощаясь, вышли.
Хлопнула входная дверь.
Ольга и Вася остались на кухне одни.
— Оля… Оленька… — Вася сделал еще одну попытку. — Ну… это же… это же просто слова! Мама не со зла! Она…
— Она со зла, Вася, — прервала его Ольга. Она начала собирать грязные чашки. Руки дрожали. — Она всегда все делает со зла. А ты… ты просто трус.
— Я не трус! — вскинулся он. — Я… я артист! Я не люблю конфликты!
— Ты не артист, Вася. Ты клоун. Даже дома. Ты прячешься за дурацкими шутками и своим «я не люблю конфликты», пока твою жену унижают в ее же собственном доме.
— Но я же тебя люблю! — Он ударил себя в грудь. Это был его коронный сценический жест — трагический и нелепый.
— Любишь? — Ольга горько усмехнулась. — Когда ты слушал, как они делят мою дачу, ты меня любил? Когда ты кивал, что я живу в «твоей» квартире, ты меня любил?
Она поставила чашки в раковину и открыла кран. Шум воды заглушил всхлип, который она больше не могла сдерживать.
— Оля, не плачь! — Вася запаниковал. — Хочешь, я… хочешь, я тебе анекдот расскажу? Про двух клоунов?
Ольга выключила воду и медленно повернулась. Она смотрела на него долго-долго. На этого большого, нескладного мужчину, с которым прожила двадцать лет.
— Уходи, Вася, — сказала она.
— Куда? — не понял он.
— К маме. К Зое. Куда хочешь. Я хочу побыть одна.
— Но… куда я пойду? Ночь на дворе!
— А это уже не мои проблемы, — Ольга отвернулась. — Ты же артист. Придумай что-нибудь. Представление окончено.
Ольга провела ночь, сидя на кухне. Она не плакала. Внутри была выжженная, холодная пустота. Вася помялся в коридоре, что-то побормотал и действительно ушел. Видимо, к матери.
Утром она позвонила на работу и взяла отпуск за свой счет. Собрала сумку — халат, зубную щетку, пачку чая и старую, еще мамину, книгу о садоводстве. Вызвала такси и поехала в Ключи. На свою дачу.
Она не знала, что будет делать. Разводиться? Продавать дачу и квартиру и уезжать? Она не знала. Ей просто нужно было вдохнуть другой воздух.
Дача встретила ее тишиной и запахом крапивы и перегретой на солнце смородины. В доме пахло пылью и сухими травами — тетя Тоня, видимо, сушила их пучками.
Ольга открыла все окна. Вынесла на улицу пыльный матрас, выбила его. Нашла в сарае старую косу и принялась косить.
Это была тяжелая работа. Крапива жгла руки сквозь перчатки. Коса тупилась. Но с каждым взмахом, с каждым мокрым от пота локоном, прилипшим ко лбу, ей становилось легче. Злость, обида, унижение — все уходило в эту землю, в эти сорняки.
Она работала три дня без передышки. Она выкосила весь участок. Обрезала старые ветки на яблонях. Собрала, наконец, смородину и малину. Вечером она сидела на крыльце, пила чай из старой железной кружки и смотрела, как садится солнце. Она была одна. И впервые за много лет ей было не страшно, а… спокойно.
Она думала о том, что надо бы приготовить из смородины. Пятиминутку? Или просто с сахаром перетереть? «Главное, — вспомнила она совет из маминой книги, — ягоду не мыть перед этим, если для хранения, а только перебрать. А то водянистая будет и забродит». Она улыбнулась. Такие простые, земные заботы.
На четвертый день к калитке подъехала машина. Ольга напряглась.
Из машины вышел Вася.
Он был без своего клоунского пиджака, в простой футболке и джинсах. В руках он держал нелепый букет полевых ромашек.
— Привет, — сказал он, не решаясь войти.
Ольга молча смотрела на него.
— Я… это… — Он замялся, и Ольга вдруг увидела, что он не просто растерян. Он был раздавлен. — Я к маме пошел. В тот вечер.
— Я так и поняла, — кивнула Ольга.
— Она… она на меня кричала. Всю ночь. Говорила, что я… примак. Что я ее опозорил. Что я ничтожество.
Ольга молчала.
— А я, — продолжал Вася, глядя в землю, — я вдруг понял… что она права. Не в том, что я примак. А в том, что я… ничтожество.
Он поднял глаза. В них не было слез. Была только бесконечная, тупая усталость.
— Я всю жизнь, Оль, прятался. Сначала за мамину юбку. Потом — за этот красный нос. Я так боялся, что кто-то увидит, какой я… обычный. Скучный. Не артист. Что я врал. Всем. Тебе. Ей. Себе.
Он шагнул во двор.
— Я… я не знаю, простишь ли ты меня. Наверное, нет. Я бы не простил. Но я приехал сказать, что… я все понял. Про дачу. Про квартиру. Про все. Я уволился из цирка.
Ольга вздрогнула.
— Как… уволился?
— А так. Подошел к директору и сказал: «Я больше не клоун». Он удивился. А я… я впервые в жизни не шутил. Я пойду… не знаю. Грузчиком. Дворником. Кем возьмут.
Он подошел совсем близко и протянул ей ромашки.
— Это тебе. Я… я могу помочь? Полоть?
Ольга смотрела на него. На этого чужого, незнакомого мужчину. В нем не было ни капли от того Васи-клоуна, который травил анекдоты на кухне. Это был… просто Василий.
Она медленно взяла цветы.
— Картошку, — сказала она, — окучивать надо.
Через неделю, в субботу, когда они вдвоем чинили покосившееся крыльцо, к калитке подошла Полина Викторовна.
Она была не в своем парадном фиолетовом. В простом темном платье, в платочке. В руках — тяжелая авоська.
Ольга и Вася замерли.
Свекровь вошла во двор. Она долго смотрела на выкошенный участок, на аккуратные грядки, которые Ольга успела вскопать, на Васю, перепачканного краской.
— Ироды, — проворчала она, но как-то беззлобно. — Дом без хозяев оставили.
Она подошла к крыльцу и поставила авоську. Из нее пахло горячим хлебом и капустой.
— Пироги. Остынут.
Вася молчал. Ольга тоже.
Полина Викторовна вздохнула.
— Отравы какой-то набрала, — она кивнула на пучок травы, сохнущий на веранде.
— Это чистотел, — спокойно ответила Ольга. — От бородавок. И для суставов настойку можно сделать, если спиртом залить. Только осторожно, он ядовитый. В малых дозах — лекарство, в больших — яд.
Полина Викторовна хмыкнула.
— Знаем мы эти ваши… лекарства. — Она помолчала. — Картошка-то… мелкая у вас в этом году. Видать, землица кислая.
— Кислая, — согласилась Ольга.
— Золы надо было, — авторитетно заявила свекровь. — Золы и доломитовой муки. А вы, городские…
Она вдруг села на лавочку.
— Зойка-то… — сказала она глухо. — Витьку ее из колледжа-то… попросили. За неуспеваемость.
Ольга ахнула.
— Как?
— А так. Не повар он, видать. Не его это. Зойка ревет третий день. А я… — она посмотрела на свои узловатые, натруженные руки. — Я, Оль… наверное… не права была.
Это не было извинением. Но для Полины Викторовны это было больше, чем извинение.
— Вы… вы пироги есть будете? — спросила она, не поднимая глаз. — С капустой.
Ольга посмотрела на Васю. Он несмело улыбнулся ей. Не клоунской, а своей, настоящей улыбкой.
Ольга вздохнула.
— Будем, Полина Викторовна. Чайник как раз вскипел. Вася, принеси чашки.
К концу лета дача преобразилась. Вася, как оказалось, умел не только шутить, но и держать в руках молоток. Он починил крышу, покрасил веранду. Ольга разбила огромный цветник.
Полина Викторовна приезжала каждые выходные. Она привозила рассаду, ворчала, что все делают не так, и учила Ольгу «правильно» консервировать огурцы. Зоя тоже приехала. Привезла банку старого варенья и долго извинялась. Ее Витька пошел работать курьером и, кажется, был вполне счастлив.
Однажды вечером они сидели на новой веранде и пили чай. Вася устроился на стройку, разнорабочим. Он приходил домой уставший, грязный, но впервые — спокойный.
— Тяжело? — спросила его Ольга, когда они остались одни.
Он взял ее руку.
— Знаешь, — сказал он, — таскать мешки с цементом гораздо легче, чем носить двадцать лет красный нос.
Ольга положила голову ему на плечо. Впервые за долгие годы она чувствовала себя дома. Не в квартире, не на даче. А просто — дома.
От автора:
Вот ведь как бывает: одна дача, а сколько судеб переплелось. И ведь не разрубишь этот узел, только развязать можно, да и то — всем вместе.