Тайга здесь была не просто лесом, а отдельным, дышащим миром. Могучие кедры, словно древние исполины, стояли молчаливой стражей, а воздух, холодный и хрустально-прозрачный, обжигал легкие своей чистотой.
Именно здесь, на крутом горном склоне, затерянная на сотни километров от ближайшего жилья, приютилась заимка.
Избушка Агафьи Карповны, почерневшая от времени и непогод, казалась естественным порождением этой суровой земли.
И все здесь, от грядок до порядков, было подчинено ее неукоснительной, выверенной годами воле.
В нескольких метрах, под сенью громадной пихты, ютилась другая избушка — крохотная, словно скворечник.
Срубленная наспех, с одним крошечным оконцем, она была жилищем Георгия, послушника, присланного с «большой земли» в помощники знаменитой отшельнице.
Войдя внутрь, глаз было нечем зацепиться: полати справа от входа, грубый деревянный столик, да маленькая, но добротно сложенная печь — вот и весь комфорт.
Дни здесь текли медленно, тягуче, как смола по коре кедра. Безделье в тайге — не отдых, а испытание. Полежишь пару месяцев на этих полатях, вслушиваясь в оглушительную тишину, и ум за разум заходить начинает.
Именно от этой тоски бездействия, наверное, и рождались все их беды.
Георгий, заслышав непривычные голоса, вышел из своей избушки и, щурясь на непривычно яркое солнце, с минуту молча рассматривал гостей.
Узнав, что приехали журналисты, он нахмурился, особенно неодобрительно покосившись на фотоаппарат, но в итоге махнул рукой.
— Ну, спрашивайте, — проворчал он, приглашая в свою келью и усаживаясь на грубую табуретку.
— Раз уж приехали.
О своем прошлом он говорил неохотно, скупясь на слова. Рассказал лишь, что из семьи староверов, что приехал с Урала по благословению своего духовного отца, отца Владимира.
— Хозяйство свое держать — для кого, я один, — в его голосе зазвучала тоска.
— Душа просилась в монастырь, к стенам церковным. Но отец Владимир пока не пускает.
Это он мне предложил поехать сюда, к Агафье Карповне, помочь. Говорил, послушание такое. Я и согласился.
Он искренне хотел угодить старухе, подстроиться под ее уклад, этот странный и незыблемый ритм жизни, диктуемый тайгой и верой.
— Но надоело мне перед ней на цыпочках прыгать, — голос Георгия внезапно дрогнул от накопленной обиды.
— И я перестал. С ней же вообще никто долго не уживается. Вот Надежда, одна помощница, пять лет тут прожила — и то весной пешком ушла, с каким-то залетным мужчиной.
Так ее, видно, допекло. А мы, «пятиминутные», вроде меня, и того меньше выдерживаем.
Его монолог полился, как прорвавшаяся плотина, выплескивая наружу многолетнее недоумение и боль.
— Я-то готов ей помогать! А она человек... трудный. Шаг влево, шаг вправо, сделал что-то не по ее — всё, извини, твоя помощь больше не нужна.
А насильно помогать — потом только хуже. Принесу воды — она ведро перевернет, будто я сглазил. Наколю дров — она к ним и не притронется. Два года поленница стояла! Пока инок Гурий не приехал — он их и извел.
Потом Гурий уезжал, одеяла свои новые оставил — три штуки. Не его, а ее же, он просто укрывался. Я подумал, в тайге вещь лишней не бывает, хотел взять — не дала. У нее правило такое: после иноков ничего мирскому человеку брать нельзя. Говорит, если инок мирскому помогает, у того вся жизнь на нет идет.
И что вы думаете? Она эти одеяла сожгла! Я своими глазами видел!
От меня помощи не хочет, а летом студенты приезжают, там и некрещеные есть, — так она им и воду подает, и с ними работает...
А я для нее, словно прокаженный.
Он умолк, тяжело дыша. В его словах была не просто обида соседа, а глубокая, экзистенциальная тоска человека, который жаждал служить, но наткнулся на стену, которую не мог понять.
А за несколько часов до этого разговора сама Агафья Карповна, сидя за своим скромным столом, уже успела высказать свою версию происходящего.
Ее лицо, изрезанное морщинами, как карта этих суровых мест, было строгим.
— Не надо было ему дрова мне приносить... — говорила она, четко выговаривая каждое слово.
— Не так он делает, не по-нашему. Не можно ему тут быть. Священник приедет, я ему все расскажу, почему.
Дело, как выяснилось, было не только в дровах. Была еще и лопата. Свой огородик, тот самый, что цепко держался на крутом склоне, Георгий вздумал вскопать лопатой.
Для Агафьи Карповны это было неслыханным нарушением порядка, кощунством почти. Копать следовало только мотыгой, «копытить», как она выражалась, и никак иначе.
И была еще «грозянца», как она называла его угрозы.
—Он и телефон мой грозился сломать, — добавляла она, — по которому я на большую землю звоню. Живет не по правилам, не по-церковному.
Их жизнь на заимке превратилась в странный, горький танец двух одиночеств.
Они жили в нескольких метрах друг от друга, дыша одним воздухом, молились, вероятно, одному Богу, но были разделены невидимой, но прочнейшей стеной.
Они либо молчали, либо ссорились, копя обиды, чтобы потом выплеснуть их на приезжих — инспекторов или журналистов — словно малые дети, жаждущие, чтобы их наконец рассудили.
— Я вот уж полтора месяца здесь лишний человек, ненужный, — с горькой обидой констатировал Георгий, глядя в маленькое оконце своей избушки, за которым начиналась бескрайняя, равнодушная и прекрасная тайга.
Он приехал сюда в поисках уединения и смысла, а нашел лишь новую, еще более горькую форму одиночества — одиночества вдвоем. И тайга, безучастная к их человеческим распрям, молча взирала на эту трагикомедию, где двое людей, жаждущих спасения, не могли поделить лопату и охапку дров на краю света.