– Ты слышала? Инка-то наша... Петю-то... совсем под каблук загнала! – шипела тетя Зоя в трубку двоюродной сестре Марине. – Оксанка у них денег попросила, ну, Лёнечке на еду, а та ее знаешь куда послала? Сказала: «Я, – говорит, – на фисташковую пасту для торта потратилась, а твой Лёнечка обойдется!»
– Да ты что! – ахнула Марина. – Фисташковая паста... дороже родного деверя? Вот же... кондитерша!
Сплетни разлетались по родне быстрее, чем запах свежей выпечки. Инна и Пётр в одночасье превратились в зажравшихся, бессердечных эгоистов. Оксана Михайловна мастерски дирижировала этим хором обиженных. Она больше не звонила сыну с истериками. Она выбрала другую тактику: тактику тотальной блокады и общественного порицания.
Началось с мелочей. На годовщину свадьбы родителей Петра их, разумеется, не позвали.
– Мам, ну как же? – Пётр все-таки позвонил матери, проглотив обиду. – Это же... юбилей.
– А что, Петенька, какой юбилей? – Голос Оксаны Михайловны был ледяным, как зимнее окно. – Нам праздновать нечего. У меня один сын остался, Лёнечка. А второй... второй, видно, поменял мать на фисташки. Ты своей Инке передай, пусть не беспокоится. Мы уж тут сами, по-бедному, винегретиком обойдемся. Не будем вас отвлекать от подсчета денег.
Пётр бросил трубку и долго сидел, глядя в стену. Инна молча поставила перед ним тарелку с ужином. Она видела, как ему больно. Его отлучали от семьи, и делали это публично и жестоко.
– Они... они правда так решили, – сказал он глухо.
– Да, – кивнула Инна. – Они решили. И мы должны с этим жить.
Но «просто жить» им не давали. Родственники словно с цепи сорвались, решив сесть им на шею по-новому. Раз уж не получилось с квартирой и прямым вымогательством денег, они перешли к партизанской войне – к бартеру и услугам.
Первым нарисовался троюродный брат Витька. Он появился в зуботехнической лаборатории Петра под конец рабочего дня.
– Петруха, здорóво! – он бесцеремонно хлопнул Петра по плечу, отчего у того дрогнула рука, державшая тончайший керамический резец. – Работаешь, пчелка? Слушай, дело есть.
Пётр вздохнул, откладывая инструмент. Витька всегда появлялся, когда ему что-то было нужно.
– Я тут... это... зуб раскрошился. Передний! – Витька широко улыбнулся, демонстрируя внушительную дыру. – Ты же у нас мастер! Сделай по-братски. Ну... ты понял.
«По-братски» означало бесплатно.
– Вить, ты понимаешь, это не так просто, – начал Пётр устало. – Тут нужен слепок, потом...
– Да что ты мне объясняешь! – отмахнулся Витька. – Ты слепок сделай, давай. А я тебе... это... картошки с дачи подкину! Мешок! Ну, два!
Пётр посмотрел на него. Два мешка картошки. За коронку, которая стоила, как половина его зарплаты.
– Витя, я не могу сделать это бесплатно, – сказал Пётр так твердо, как только мог. – Материалы очень дорогие. И работа сложная. Я могу сделать тебе скидку. Как родственнику. Двадцать процентов.
Витька аж поперхнулся.
– Сколько? Двадцать? Ты что, Петруха, с дуба рухнул? Я же свой! Я же не чужой тебе!
– Именно потому, что свой, я и предлагаю скидку. А не полную стоимость, как остальным.
– Ах, вот ты как! – Лицо Витьки мгновенно стало злым. – Значит, правду тетя Ксана говорит! Зажрались! За копейку родного брата... троюродного... удавите! Да чтоб у тебя руки отсохли, техник!
Он вылетел из лаборатории, громко хлопнув дверью. У Петра тряслись руки. Он сел за стол и уронил голову. Он только что нажил себе еще одного врага.
Следующий удар пришелся по Инне. В ее кондитерскую, где она принимала заказы, ввалилась двоюродная сестра Марина. Та самая, что кричала в трубку про «зажравшихся».
– Привет, Инка! – с фальшивой улыбкой пропела она. – Ой, как у тебя тут... сладенько!
Инна как раз заканчивала украшать трехъярусный свадебный торт нежными розами из мастики. Работа была ювелирная.
– Привет, Марина. Ты по делу? У меня срочный заказ.
– Ой, да какое дело! – Марина обвела взглядом стеллажи. – У дочки моей, у Катеньки, день рождения скоро. Пятнадцать лет, юбилей! Вот, пришла к тебе тортик заказать.
– Хорошо, – Инна взяла блокнот. – Какой? Бисквит, начинка, оформление?
– Да мне, знаешь, такой... – Марина мечтательно закатила глаза. – Как вон тот, свадебный! Только с бантиками. И чтоб фигурка была, ну, типа, фея! И надпись: «Нашей принцессе». Красиво!
Инна прикинула в уме. Работа на три дня. Дорогущие ингредиенты.
– Хорошо, Марина. Такой торт будет стоить... – она назвала сумму.
Улыбка сползла с лица Марины, как плохой крем с теплого бисквита.
– Что? Сколько? Ты... ты в своем уме, Инна? Я же тебе родня!
– Родня, – кивнула Инна, аккуратно поправляя лепесток у розы. – Поэтому для тебя я не буду считать наценку за срочность. Но работа и продукты стоят денег.
– Да какие там продукты! – взвилась Марина. – Мука да сахар! Ты что, хочешь на родной племяннице нажиться? На ребенке!
– Марина, здесь не мука и сахар. Здесь бельгийский шоколад «Каллебаут», натуральная ваниль, а не ванилин, и миндальная мука. Ты знаешь, сколько сейчас стоит килограмм миндаля?
Тут Инна не удержалась. Ей так хотелось поделиться чем-то полезным, настоящим, в ответ на эту фальшь.
– Ты вот, когда покупаешь миндаль, – сказала она, уже зная, что разговор бесполезен, но не в силах остановиться, – всегда смотри, чтобы он был цельный, не колотый. Колотый быстрее прогоркает. И нюхай! Он должен пахнуть орехом, а не пылью. А миндальная мука... ее хорошую вообще днем с огнем не сыщешь, приходится самой молоть...
– Да не забивай ты мне голову своей мукой! – оборвала ее Марина. – Я думала, ты по-людски, по-родственному... А ты... Да я в магазине «Пятерочка» за тыщу рублей куплю! И вкуснее твоего будет!
– Покупай, – спокойно сказала Инна, возвращаясь к торту.
– Ну и... ну и стерва же ты, Инка! – выпалила Марина. – Правду мама говорила, Оксана – святая женщина! Как она тебя только терпит!
Дверь хлопнула. Инна вздохнула. Еще минус один родственник. Но странное дело – вместо обиды она почувствовала облегчение. Словно сбросила тяжелый, липкий груз.
Кульминация наступила через месяц. Стоял холодный, промозглый декабрь. Город готовился к Новому году. У Инны был самый пик заказов, она спала по четыре часа в сутки. Пётр тоже зашивался в лаборатории – все хотели к праздникам «голливудскую улыбку».
В один из таких суматошных вечеров в их дверь позвонили. На пороге стоял... Лёня. Брат Петра. Причина всех бед.
Он был помятый, небритый, от него пахло вчерашним перегаром. Но в глазах была хитрая насмешка.
– Здорово, брат! – он оттолкнул Петра и прошел прямо в квартиру, в ботинках. – О, а у вас тут... тепло. Пахнет...
– Лёня? – Пётр опешил. – Ты... что-то случилось?
– Да все случилось, брат! – Лёня прошел на кухню, где Инна, вся в муке, раскатывала тесто для имбирных пряников. – Привет, хозяюшка! Стряпаешь?
Он без спроса открыл холодильник.
– О! Колбаска!
– Лёня, вынь руки из холодильника, – ледяным тоном сказала Инна.
– Ой, да ладно тебе! – он отрезал себе огромный кусок «Докторской». – Свои люди. Короче, я к вам.
– В каком смысле? – Пётр напрягся.
– В прямом! Жить я у вас буду! – Лёня плюхнулся на стул, прямо в ботинках. – Эта... бывшая моя... совсем озверела. Квартиру мою продает. Ну, ту, что мы брали. Она ж на нее записана была, я-то по молодости... Короче, выкинула она меня. Вещички мои собрала и на лестницу. А куда мне? К матери? У нее там и так дышать нечем. А у вас – трешка! Места-то хватит!
Он сказал это так буднично, будто речь шла о том, чтобы переночевать.
Инна посмотрела на Петра. Пётр посмотрел на Инну. Это был момент истины. Все, через что они прошли, все эти недели бойкота, оскорблений, мелких пакостей – все вело к этому.
– Нет, Лёня, – сказал Пётр.
Лёня поперхнулся колбасой.
– Чего?
– Я сказал: нет. Ты не будешь у нас жить.
– Петя, ты... ты чего? – Лёня даже перестал жевать. – Ты брата родного... на улицу? Зимой?
– У тебя есть мать, – сказал Пётр. – Ты ее любимый сын. Вот к ней и иди.
– Да ты... – Лёня побагровел. – Да это все она! – он ткнул пальцем в Инну. – Это она тебя настроила! Ты, ведьма! Ты семью рушишь!
– Семью рушишь ты, Лёня, – Инна подошла к нему. В ее руке была скалка. Она не замахивалась, просто держала ее. Но вид у нее был решительный. – Ты разрушил свою семью. А теперь хочешь разрушить нашу. Мы не позволим.
– Да кто ты такая, чтоб мне указывать! – взревел Лёня. – Я в доме брата!
– Ты в моем доме! – голос Инны звенел. – И я прошу тебя уйти.
– А если нет? – ухмыльнулся Лёня. – Полицию вызовешь?
– Зачем? – Инна пожала плечами. – Я просто выставлю твои вещи... ой, у тебя же их нет. Тогда я просто вызову твою маму. Пусть она приедет и заберет свое сокровище.
Эта угроза подействовала на Лёню сильнее, чем скалка. Перспектива того, что мать увидит его в таком состоянии, да еще и после отказа, его явно не радовала.
– Ах вы... – процедил он, поднимаясь. – Ну, ладно. Только я это так не оставлю! Вы еще пожалеете! Я матери все расскажу!
– Расскажи, – кивнул Пётр, открывая перед ним входную дверь. – И передай ей, что мы тоже все расскажем. Расскажем, как ты пришел сюда, пьяный, и требовал нас выселить. Думаю, остальной родне это тоже будет интересно.
Лёня замер. Это был удар ниже пояса. Одно дело – быть «жертвой», которую выгнала злая невестка. Другое – быть пьяным дебоширом. Его репутация «бедного мальчика» рушилась.
Он злобно зыркнул на них и вывалился на лестничную клетку.
Пётр закрыл дверь и прислонился к ней.
– Все, – сказал он. – Кажется, все.
Инна подошла и обняла его.
– Все, милый. Мы справились.
И это действительно было «все». Наказание, которого так жаждала Инна, свершилось. Но оно было не таким, как она думала. Никто не попал в тюрьму, никого не поразила молния. Жизнь просто расставила все по своим местам.
Оксана Михайловна, узнав о «визите» Лёни (а он, конечно, все переврал, но Пётр позвонил тете Зое и рассказал свою версию), была вынуждена забрать его к себе. И ее жизнь превратилась в ад. Лёня пил, требовал денег, приводил собутыльников, хамил ей. Она, которая всю жизнь вила из людей веревки, оказалась в полной власти у собственного непутевого сына. Она звонила Петру, плакала, жаловалась. Пётр слушал, вздыхал и... отправлял ей деньги. Немного, на еду.
– Зачем ты это делаешь? – спросила Инна, не упрекая, а просто пытаясь понять.
– Она все-таки мать, – ответил Пётр. – Но в дом я их не пущу. Это – плата за мое спокойствие. И за ее ошибки.
Тетя Зоя, главная сплетница, тоже получила свое. Ее собственный сын, наслушавшись историй о «бессердечном Пете», решил, что и ему так можно. Он отказался помогать ей с ремонтом на даче, заявив, что «у него своя жизнь». Тетя Зоя была в шоке, но жаловаться было некому.
Витька с больным зубом пошел в бесплатную клинику, где ему его «удалили», да так, что повредили десну. Лечение обошлось ему втридорога.
Марина купила дочке торт в «Пятерочке». Торт оказался с просроченным кремом, и половина гостей с юбилея уехала с отравлением. Был скандал.
А Инна и Пётр... Они жили. Впервые за долгие годы они жили спокойно. Их дом стал их крепостью. Телефон молчал. Никто не требовал, не упрекал, не манипулировал.
В канун Нового года они сидели на своей кухне цвета топленого молока. На столе стоял крошечный, только для них двоих, торт «Наполеон». Инна сделала его по новому рецепту, с заварным кремом на кокосовом молоке.
– Знаешь, – сказал Пётр, беря ее за руку, – я только сейчас понял, как мы жили. Будто... будто мы все время были должны. Всем.
– Мы и были должны, – кивнула Инна. – Мы были должны быть удобными.
– А теперь?
– А теперь мы должны быть только счастливыми. Друг другу.
Он улыбнулся и поднял бокал с шампанским.
– За нас.
– За нас, – улыбнулась Инна.
За окном падал снег, и в этом тихом, очищенном от чужих обид и требований мире им было невероятно хорошо.
От автора:
Какая все-таки странная штука – семья. Иногда, чтобы спасти свой маленький мир, приходится строить высокую-высокую стену. Иначе – никак.