Тишина в квартире была густой и тягучей, как остывший кисель. Павел стоял у окна, впустив в комнату ветер.
Он был свежий, пахнущий бензином и лопающимися тополиными почками, но для Павла в этом ветре не было жизни.
Он ворвался в комнату порывом, отчаянно закружил пылинки в солнечном луче, зашелестел страницами забытой на столе книги — и замер, захлебнувшись.
Словно искал кого-то.
«Где ты, Лера? Где?! Пойдем гулять!» — будто кричал он. Не найдя, сгинул, растворившись в духоте, оставив после себя лишь горьковатый привкус пепла.
Павел чувствовал его повсюду — на подоконнике, на полированной поверхности серванта, на полу.
Этот невидимый пепел забивал нос, наполнял легкие, заставляя его хлопать ртом, как рыбе на берегу, и испуганно расширять глаза.
А Леры не было.
И больше не будет.
— Мама! — вдруг закричал он, и собственный голос прозвучал чужим и разорванным.
— Мама! Леры больше... Лера ночью...
С кухни донесся грохот, звонкое покатилось что-то, отчаянно застучав по линолеуму, и так же внезапно затихло.
Павел ринулся на звук.
Вера Петровна стояла посреди кухни, растерянная, словно вдруг забыла, где она и что ее окружает. В ее руке застыл половник, а у ног лежала на боку кастрюля. Наваристый куриный бульон, золотистый, с пузырьками жира, ароматный лавровым листом и перцем, широкой лужей разлился по полу, обдав старенькие стоптанные тапочки.
— Ой... Ох, Паш... — ее голос был тонким и слабым.
— Что-то сердце... Помоги сесть...
Она оперлась на его руку, и он почувствовал, как она вся дрожит. Они медленно, на ватных ногах, двинулись в комнату.
— Как же так, Пашенька... — всхлипывала она, опускаясь в кресло.
— Они же говорили, выписывать скоро... Я уж и сиделку нашла, на первое время... Как же, Леночка-то наша... Жалко-то как!...
Павел смотрел, как сжимается, комкается ее лицо, как лучистые морщинки, обычно такие добрые, стали похожи на лезвия и полоснули болью ее родные глаза.
И полились слезы. Горячие, искренние, бесконечные. Они омывали выжженную душу, остужали огонь утраты, и только они одни теперь могли помочь не сойти с ума.
Эта история, как клубок, тянулась из далекого прошлого, из того времени, когда они все были молоды и думали, что беда обходит их стороной.
Как сейчас помнил Павел, как их отцов, двух плечистых, здоровых мужчин, Антона и Михаила, вызвали тогда в военкомат. Дали им всего один день на сборы.
— Антон, что стряслось-то? — приставала Вера Петровна, в ту пору еще молодая и тревожная Аня, глядя, как муж аккуратно укладывает вещи в вещмешок.
—Да ничего, Анюта, все нормально, — отмахнулся он, избегая ее взгляда. — Обычные сборы, учения. Ты же знаешь, «Будь готов!» — «Всегда готов!». Мы с Мишкой ненадолго. А ты сына береги, не балуй только!
Уехали. Долго от них не было никаких вестей. А потом Антон, его отец, все же проговорился в одном из редких писем, что их отправили не на учения, а на ЧАЭС, помогать устранять последствия...
Марина, жена Михаила и мать Леры, тогда долго выла, заламывая руки.
—Да! Хорошо тебе говорить, у тебя Павел уже есть! — зло бросила она однажды Вере.
— А у нас теперь кто родится? Если родится вообще! Мне тогда и мужа-инвалида тянуть, и ребенка! А я не хочу! Я нормальной жизни хочу, простой, хорошей!
—Мариш, ну что ты себя накручиваешь! — лепетала Вера, сама не веря в свои утешения. — Может, еще все обойдется!...
Но не обошлось. Мужья вернулись. Антон, его отец, слег через полгода. Все жаловался на слабость, тело ломило, а на ноге расцветала красно-бурым цветом неугасающая язва.
Хоронили его зимой. Еле раскопали мерзлую, каменистую землю, словно она не хотела принимать в свои объятия больное, отравленное тело. Михаил, бледный, похудевший, стоял на краю могилы, и Павлу, тогда еще мальчишке, показалось, что дядя Миша словно примеривается, как сподручнее ему туда же лечь...
Но Михаил продержался дольше. Он, как и жена, до последнего боялся — что у них не родится ребенок, или родится больной.
Врачи отговаривали пару, когда Марина узнала, что беременна. Но они рискнули.
Лерка родилась складной, пухлой, только очень крикливой. Похожа была, когда спала, на отца, а когда таращила голубые, сонные глазенки — на маму.
Дядя Миша был на седьмом небе от счастья. Казалось, перехитрил он судьбу, обошла его стороной та невидимая беда.
Его не стало, когда Лере было года три. Ушел внезапно. Марина сначала не поверила, что мужа больше нет.
А потом, помыкавшись со своим горем, научилась с ним разговаривать, запивать, а потом спала по двое суток.
Лера как-то сама собой перешла на руки Веры Петровны.
И началась их с Лерой война. Долгая, детская, лютой ненавистью. Павел, будучи старше на три года, дико возмущался, когда мать просила его «оберегать девочку», «взять над ней шефство».
А тут еще и варенье... Все лучшее, казалось, ложилось в ее руки, а ему, законному сыну, родному — шиш с маслом.
— Она козявки ест! — орал он когда-то, пока мать готовилась устроить ему выволочку за очередную драку. — Фу, мама!
Вера Петровна только всплескивала руками, а он, маленький, надутый, стоял рядом и следил взглядом, как самое вкусное, вожделенное во всем сказочном процессе — пенка с малинового варенья — исчезает в полубеззубом рту чужой девчонки.
— Пашка – Чебурашка! — кричала ему в ответ Лерка, разрумянившаяся, тяжело дыша, уже карабкающаяся по лестнице на крышу сарая, чтобы сбросить его оттуда.
— Все кости переломаю, вот только поднимусь!
Однажды зимой, в рыхлом январском снегу, она, уже долговязая и быстроногая, поймала свалившуюся с головы шапку и утерла ею лицо, залепленное большим, метко брошенным снежком.
— Лерка-пенка! Лерка-пенка! — раздался сверху, с крыши сарая, его голос, уже ломающийся, гундосый от насморка.
Павел, в коричневой куртке и черных спортивных штанах, забеленных снегом, в вязаных шерстяных носках, торчащих из высоких отцовских ботинок, нагло улыбался и с видом побетителя сминал в руках очередной «снаряд».
— Отстань, проклятый! Чё привязался! Я все твоей маме расскажу! — кричала она, задрав голову.
Она пребывала в том самом возрасте, когда маленький, шустрый кузнечик вдруг превращается в легкую, нежную ласточку.
Удивленно оглядывалась по сторонам и пока еще не знала, что со своим чудесным превращением делать.
Прошла еще одна зима, и еще одна. Кузнечик все больше становился похожим на длиннохвостую, с белой, красивой грудкой, ласточку.
Она летала себе, щебеча и радуясь весне, первым, волнующим переживаниям юности, бабочкам, что вот-вот, как обещали прочитанные романы, затрепещут где-то в животе, возвещая о наступлении новой, взрослой жизни.
Марина же, ее родная мать, постепенно растворялась, угасала, и скоро вовсе перешла «в ведомство» Веры Петровны, став еще одной ее вечной заботой.
— Тетя Вера! Он глупый, он по воробьям из рогатки стрелял, я его побила! — вспомнил Павел другой эпизод.
Лера, потирая саднящее колено, сидела на их кухне и отхлебывала чай. Она уже не была той злой девчонкой, в ее глазах появилась доверчивость.
А потом... Потом был институт, ее переезд, редкие визиты. А потом — болезнь. Та самая, невидимая, впившаяся когда-то в ядра клеток ее отца. Она дремала долго, чтобы проснуться в его дочери.
Вера Петровна так и не смогла этого принять.
— Ты позвонил? — ее голос вернул Павла в настоящее. Она строго смотрела на него, но он не оборачивался.
Раньше вздрагивал, подбирался, спешил ответить. А сейчас...
—Ну? Ехать? Не ехать? Везти мне бульон или нет? Да что ты молчишь? Вера Петровна нервно поводила плечами, поправляя сползающие очки.
Павел вздрогнул. Бульон, везти... Эта бытовая, такая нелепая сейчас суета пронзила его острее всего.
— Не надо, мама. Ничего больше не надо.
—Это как же так? — искренне удивилась она.
— Она ж больничную еду никогда не любила. А бульончик — всегда хорошо, я курочки нарежу мелко, отнесу, покормлю ее. И на кой я тогда целую кастрюлю наварила?! Нет, уж! Сейчас соберусь, вот только малость посижу, что-то сегодня голова как чугунная. Придумал, Лерочку да ихней стряпней потчевать!
Она еще что-то ворчала, унося свое наивное, счастливое незнание обратно на кухню, к клетчатой скатерти, которую невестка купила когда-то в универмаге.
Павел видел, как она привычным жестом смахнула несуществующие крошки со стола, осторожно опустилась на стул и вздохнула.
И в окно все так же заглядывало любопытное весеннее солнце, к кормушке на ветке рябины слетались заполошные воробьи.
А ветер, свежий, пахнущий жизнью, все пытался ворваться в комнату, чтобы найти ту, которой больше не было. И не мог.
Павел закрыл глаза. Пепел снова наполнил его легкие. Теперь им двоим предстояло научиться дышать в этом новом, безвоздушном мире.