— Простите, это место свободно?
Я не подняла глаз от бокала. У барной стойки полно свободных мест, зачем спрашивать именно про это? Но промолчала, кивнула. Пусть садится, раз так хочется.
— Вы такая грустная, — девушка плюхнулась рядом, от неё запахло дорогими духами. — Прямо как я.
Вот теперь я посмотрела. Передо мной сидело воплощение всего, чем я никогда не буду: длинные волосы цвета спелой пшеницы, аккуратный носик, пухлые губы, фигура, созданная для того, чтобы мужчины сворачивали шеи. Платье облегающее, туфли на шпильке. Кукла. Живая, дышащая, шальная кукла.
— Я не грустная, — ответила я ровно. — Просто устала.
— От чего?
От всего. От того, что мама до сих пор, когда я прихожу в гости, вздыхает и говорит: "Ну почему ты не в меня?" От того, что коллеги по работе уважают, побаиваются даже, но никто никогда не заигрывает. От того, что мой ухажер Игорь — невзрачный мужичок с бегающими глазками и потными ладошками — приезжает ко мне только когда жена уезжает к родителям. И я знаю, что терплю это не от любви даже, а потому что больше никто не предложит.
— От работы, — коротко ответила я.
Девушка рассмеялась, звонко, как ребёнок.
— Понимаю! Я тоже устала. От того, что все смотрят только на оболочку. Знаете, что самое неприятное?
Я молчала.
— Быть красивой и несчастной. Все думают, что тебе всё достаётся просто так. А ты сидишь дома одна, потому что все мужчины делятся на две категории: те, кто хотят только поразвлечься, и те, кто боятся подойти.
— Вы хотите, чтобы я вам посочувствовала? — спросила я. В голосе прорезалась та самая жёсткость, за которую меня ценят на работе. — Потому что, знаете ли, красивым и несчастным быть проще, чем некрасивым.
Девушка посмотрела на меня долгим взглядом. Глаза у неё были серые, неожиданно умные для такой куклы.
— Вы считаете себя некрасивой?
— Я не считаю. Я знаю.
Я привыкла не лгать. Зеркало не врёт. Я высокая, плечистая, с тяжёлой походкой. Черты лица грубые, словно их вырезали топором, а не лепили. Волосы редкие, тусклые. Когда я иду, земля словно гудит под моими ногами. Мама говорила: "Господи, ну хоть бы что-то от меня взяла!" А я брала от отца — доброго, некрасивого человека, которого она выбрала назло своему женатому красавцу. Когда тот оставил её ради жены, она в отместку вышла замуж. А потом всю жизнь расплачивалась за этот импульс. И я расплачивалась вместе с ней.
Девушка вдруг рассмеялась. Так неожиданно и громко, что несколько посетителей обернулись.
— Знаете что? Вы не некрасивая. Вы страшная! Как крокодил!
Официантка, которая как раз проходила мимо, застыла с подносом в руках. Я почувствовала, как внутри всё сжалось в привычный комок. Ну вот, началось. Сейчас будет поток жалости или издевательств, третьего не дано.
Но девушка продолжала:
— Вы страшная, потому что не знаете, как подать себя. А знаете, кто вам это скажет? Я. Потому что я добрая.
Она придвинулась ближе. От неё сильно пахло горячительными напитками, но глаза были ясные.
— Меня зовут Алиса. И я сейчас скажу вам то, что вы должны были услышать лет десять назад.
Я хотела встать и уйти. Но не встала. Может, из любопытства.
— Вы — кремень, — начала Алиса, загибая пальцы. — Вы высокая, сильная, с характером. У вас лицо не кукольное, а выразительное. Волевое. Вы знаете, сколько девочек-куколок вроде меня мечтают хоть немного вашей силы?
— Моя сила не помогает мне выглядеть лучше, — буркнула я.
— А моя красота не помогает мне стать сильнее! — парировала она. — Но вот что я вам скажу: каждому — своё. Я кукла, и должна себя вести как кукла. Хлопать глазками, улыбаться, быть мягкой. Это моя роль, понимаете? А вы... вы должны нести себя гордо, как королева. Как воин. Как кремень!
Она схватила меня за руку. Пальцы у неё были тонкие, с безупречным маникюром.
— Вы сейчас как самосвал, который пытается прикинуться велосипедом. Ссутуливаетесь, стараетесь занять меньше места, говорите тихо. Зачем? Вы и так занимаете много места, так занимайте его с гордостью!
Я молчала. Внутри что-то переворачивалось.
— Слушайте, — Алиса порылась в своей маленькой сумочке, достала помаду. — Это моя любимая. Тёмно-красная, почти бордовая. Она вам подойдёт. На мне она слишком драматична, а вам — в самый раз. Вы же не будете её бояться?
Прежде чем я успела что-то ответить, она уже красила мои губы. Движения были чёткие, профессиональные.
— Так. Теперь брови. У вас густые брови, это богатство. Надо только подчеркнуть. Видите, как форма лица меняется?
Она достала какой-то карандаш, начала водить им по моим бровям. Я сидела, как истукан. Когда в последний раз кто-то так близко смотрел мне в лицо? Игорь всегда целует в темноте, быстро, словно выполняя повинность.
— Волосы, — Алиса прищурилась. — Их мало, но они у вас жёсткие. Стрижка короткая нужна, структурная. Чтобы подчеркнуть скулы. И одежда... боже, вы же в этом мешке ходите!
Я посмотрела на свою блузку. Обычная, бежевая, на два размера больше. Чтобы скрыть широкие плечи.
— Зачем скрывать? — Алиса будто прочитала мои мысли. — Наоборот, подчеркнуть надо! Вы высокая, так носите каблуки. Плечи широкие — носите жакеты, усильте эффект. Цвета тёмные, насыщенные. Вы не ромашка, вы — ирис. Не одуванчик, а чертополох.
Она говорила быстро, сбивчиво, но каждое слово отдавалось во мне странным эхом.
— Самое главное, — Алиса взяла мою руку в свои, — это уважение. К себе. Вы должны уважать себя и гордо нести. Идти так, будто вы королева. Говорить так, будто ваше мнение — единственное, что имеет значение. Потому что вы — кремень. Вы не разобьётесь, вы других разбиваете.
Я почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Когда последний раз я плакала? Не помню. Но сейчас глаза предательски защипало.
— Почему вы это делаете? — спросила я хрипло. — Вы меня не знаете.
Алиса улыбнулась. Грустно так улыбнулась.
— Потому что я знаю, каково это — быть несчастной. И мне кажется, если я хоть одному человеку помогу сегодня, может, моя жизнь не так уж бессмысленна.
Она встала, пошатнулась. Я инстинктивно поддержала её.
— Спасибо, — прошептала она. — Вы добрая. И сильная. Помните об этом.
Алиса ушла. Я осталась сидеть со странным ощущением в груди. Достала телефон, включила фронтальную камеру. Посмотрела на своё отражение.
Губы — тёмно-красные, почти бордовые. Брови — чёткие, выразительные. Лицо... оно не изменилось. Оно всё такое же грубое, с тяжёлыми скулами и широким лбом. Но что-то было другое. Что-то неуловимое.
Я выпрямила спину. Подняла подбородок.
"Кремень", — сказала я своему отражению.
*
Прошло три месяца.
Я постриглась коротко, как советовала Алиса. Парикмахер — женщина лет пятидесяти с усталыми глазами — сначала отговаривала, потом посмотрела внимательно и сказала: "Знаете, вам пойдёт." И правда пошло. Волосы теперь торчали короткими, жёсткими перьями, подчёркивая скулы.
Я купила три жакета. Тёмно-синий, чёрный и изумрудный. Туфли на каблуках — не шпильки, я не самоубийца, но устойчивые, высокие. Первый раз, когда я надела всё это и вышла на работу, секретарша Лена так и застыла с раскрытым ртом.
— Жанна Михайловна, вы... вы так... необычно выглядите!
Необычно. Не красиво. Не прекрасно. Но и не страшно. Необычно.
На совещании директор посмотрел на меня с удивлением, но ничего не сказал. Зато когда я выступала с презентацией нового проекта, он слушал внимательно. А в конце сказал:
— Жанна Михайловна, отличная работа. Как всегда.
Как всегда. Но почему-то в этот раз прозвучало иначе. С уважением. Не с привычным "ну да, работяга наша", а с настоящим уважением.
Игорь приехал через неделю после моей стрижки. Зашёл, остановился в дверях.
— Ты чего с волосами сделала?
— Постриглась.
— Зачем?
Я посмотрела на него. Суетливый Игорь в дорогом костюме. Игорь, который приезжает раз в две недели. Игорь, которого я терплю, потому что... потому что что?
— Мне так нравится, — ответила я.
Он нахмурился.
— Ну не знаю, как-то ты теперь совсем... мужеподобная.
Что-то щёлкнуло внутри. Тихо так, почти незаметно.
— Игорь, — сказала я спокойно, — уходи.
— Что?
— Уходи. И больше не приходи.
Он опешил.
— Ты чего? У нас же всё хорошо было.
— У нас ничего не было. У нас была удобная для тебя схема. Но мне больше не удобно.
— Жанна, ты серьёзно? — он подошёл ближе, попытался обнять. Я отстранилась.
— Абсолютно.
Он стоял, не понимая. А потом что-то поменялось в его лице.
— Ну и зря, — сказал он холодно. — Думаешь, очередь к тебе выстроится?
Раньше эти слова ранили бы. Сейчас они просто отскочили.
— Мне не нужна очередь. Мне нужно уважение. К себе. А это у меня уже есть.
Он хлопнул дверью. Я села на диван, обхватила колени руками. И заплакала. Но не от горя, а от облегчения. Как будто сбросила с плеч тяжёлый мешок, который тащила годами.
*
Мама приехала в гости через месяц. Зашла, осмотрела квартиру, меня.
— Господи, Жанна, что с тобой? Ты же совсем... — она запнулась, подбирая слова.
— Мужеподобная? — подсказала я. — Да, мама. Мужеподобная.
Она вздохнула. Тот самый вздох, который я слышала всю жизнь.
— Ну почему ты не в меня? Я ведь столько тебе показывала, объясняла...
— Что показывала, мама? Как быть несчастной красавицей? Как влюбиться в женатого, а потом выйти замуж за другого назло первому? Как всю жизнь жалеть об этом выборе?
Она побледнела.
— Откуда ты...
— Я всегда знала. Папа рассказал перед тем, как уйти. Сказал, что не винит тебя. Что любил, несмотря ни на что.
Мама опустилась на стул. Руки у неё дрожали.
— Он был добрым.
— Да. Он был добрым. И некрасивым. Как я. И знаешь что, мама? Я рада, что похожа на него. Потому что он был настоящим. А вся твоя красота... она так и не принесла тебе счастья.
Мама заплакала. Тихо, без рыданий. Слёзы просто текли по щекам.
— Прости, — прошептала она. — Прости меня, Жанночка.
Я подошла, обняла её. Она была маленькая, хрупкая в моих объятиях. А я — большая, сильная, несгибаемая.
— Я простила давно, — сказала я. — Просто жила с этим всю жизнь, не понимая, что можно иначе.
Мы долго сидели на кухне, пили чай. Мама рассказывала про свою молодость, про любовь, про выбор. А я слушала и думала: сколько жизней исковерканы из-за того, что люди не ценят себя. Сколько боли из-за того, что кто-то пытается стать не собой, а кем-то другим.
Мама уезжала, обняла меня на прощание.
— Ты знаешь, — сказала она, — ты стала... значительной. Да, вот так я бы сказала. Значительной.
Это был лучший комплимент, который я от неё слышала.
*
Я так и не встретила Алису снова. Несколько раз заходила в тот бар, но её там не было. Может, она вообще из другого города была, проездом. А может, это всё мне приснилось — девушка-кукла, которая научила меня быть кремнем.
Но помада осталась. Тёмно-красная, почти бордовая. Я ношу её каждый день. И каждый раз, крася губы, вспоминаю её слова: "Вы — кремень. Вы не разобьётесь, вы других разбиваете."
Личная жизнь не наладилась волшебным образом. Принц на белом коне не примчался. Но я и не жду. Потому что поняла: счастье не в том, чтобы кто-то пришёл и полюбил тебя. Счастье в том, чтобы полюбить себя самой.
Я иду по улице, и земля гудит под моими каблуками. Я высокая, плечистая, с тяжёлой походкой. Я некрасивая, и я это знаю. Но я больше не прячусь. Я несу себя гордо, как королева. Как амазонка.
Как кремень.
И знаете что? Люди начали смотреть на меня иначе. Не с жалостью, не с насмешкой. А с уважением. С интересом. Кто-то даже с восхищением.
На работе мне предложили повышение. Директор сказал:
— Жанна Михайловна, вы — наша опора. Без вас компания не та.
Опора. Кремень. Основа.
Я улыбнулась — своей новой, уверенной улыбкой с тёмно-красными губами.
— Спасибо. Я это ценю.
Вечером сидела дома, пила чай с мятой и смотрела в окно. Город искрился огнями. Где-то там, в одной из этих тысяч квартир, может быть, сидит Алиса и думает о том, что жизнь несправедлива к красивым девочкам.
А может, она тоже нашла свой кремень. Свою силу.
Я подняла чашку.
— За тебя, Алиса. Кем бы ты ни была. Спасибо, что научила меня любить кремень в себе.