Глава 19. Кровь на снегу
Три дня они скрывались в глухом, промерзшем насквозь болоте. Ночью температура падала ниже нуля, и лед на лужах хрустел под ногами, как стекло. Они не разводили костер, боясь демаскировать себя. Питались тем, что было в вещмешках у Соболева — сухари, сало, замерзшая тушенка. Воздух был густой, влажный и пронизывающе холодный.
Громов сидел на скрюченном корне дерева и смотрел в никуда. В руках он сжимал ту самую папку Штайнера, но уже не читал ее. Он просто сжимал, как талисман, как доказательство того, что все это не кошмарный сон. Его мир сузился до размеров этой болотной чащи, до чувства вины, что жгло изнутри сильнее любого мороза.
Орлова, бледная и молчаливая, перебирала рацию. Она пыталась ловить хоть какие-то обрывки эфира, хоть что-то о Зайцеве, но в ответ была лишь мертвая, зловещая тишина. Эфир вымер. Словно сама война затаила дыхание.
Соболев вернулся с разведки, его лицо было мрачнее тучи. Он отряхнул с плеч иней и молча протянул Громову смятый, отсыревший листок — обрывок немецкой листовки, подобранный в схроне у старого амбара.
– Смотри, люди Крайова передали, – хрипло сказал он.
На листке, под пропагандистским текстом, была сделана от руки пометка химическим карандашом. Всего одно предложение, но от него кровь стыла в жилах: «Предатель Зайцев Е.В. передан в распоряжение особого отдела фронта. Дело рассматривается.»
Громов медленно поднял на Соболева глаза. В них не было ни ярости, ни отчаяния. Только пустота.
– «Рассматривается», – он беззвучно повторил это слово. – Значит, еще есть время.
– Время на что, Борис? – тихо спросил Соболев. Его голос был не обвиняющим, усталым. – Штурмовать управление особотдела? Они только этого и ждут.
– Я не оставлю его, – просто сказал Громов. – Он наш.
– Он наш, – согласился Соболев. – Поэтому мы должны думать головой, а не сердцем. Егора уже приговорили. Наша задача – найти того, кто может отменить приговор.
Он сел напротив Громова, разложил между ними карту. Его движения были спокойными, выверенными. В нем не было отчаяния Громова — была концентрация старого волка, загнанного в угол, но не сломленного.
– Сидеть здесь — значит сгнить. Нам нужно двигаться. Информация. У нас есть одна ниточка. – Он ткнул пальцем в карту. – «Бурый». Он ненавидит Штайнера едва ли не больше нашего. И у него свои каналы. Его люди могут знать, где держат Егора.
– Это риск, – мрачно сказал Громов. – После истории в усадьбе он может решить, что мы слишком горячие головы.
– А мы и есть горячие головы, – усмехнулся Соболев без юмора. – Но мы — единственные, кто может достать для него Штайнера. Это наш козырь. Мы предлагаем сделку: его помощь Зайцеву в обмен на нашу помощь в охоте на Призрака.
Громов молча кивнул. Это был план. Хрупкий, опасный, но план.
Они снялись с места и двинулись на запад, к условленному месту старой встречи с «Бурым» — заброшенной смолокурне. Шли только ночью, пробираясь по глухим лесным тропам, обходя деревни и дороги. Молчаливые, как призраки.
На вторую ночь их накрыл мокрый, колючий снег. Видимость упала до нуля. Именно поэтому они почти в лоб столкнулись с патрулем.
Это были не немцы и не поляки. Это были свои. Четверо бойцов с красными звездами на шапках-ушанках, под командованием младшего лейтенанта. Они вынырнули из снежной пелены внезапно, и обе группы замерли, вскинув оружие.
– Стой! Кто идет? – крикнул лейтенант, его голос дрожал от напряжения и холода.
– Свои! – крикнул в ответ Соболев, первым опомнившись. – Смерш! Проверка тылов!
– Документы! – потребовал лейтенант, не опуская автомата.
Громов медленно, очень медленно потянулся за пазуху. Он понимал — любое неверное движение, и начнется бойня. Его документы были настоящими, но после истории с Зайцевым они могли стать смертным приговором.
В этот момент один из бойцов, молоденький, испуганный пацан, увидел лицо Орловой. Увидел ее напряженное, бледное лицо, ее пальцы, сжимающие пистолет. И ему, видимо, почудилось что-то угрожающее.
– Не двигайся! – закричал он истерично и… нажал на курок.
Выстрел прозвучал оглушительно в тихом, заснеженном лесу. Пуля ударила в ствол дерева рядом с Орловой, осыпав ее щепками.
Ответная очередь Соболева была короткой, точной и смертельной. Двое бойцов рухнули в снег, не успев понять, что произошло. Лейтенант и второй боец отстреливались, отступая за деревья.
– Отход! – закричал Громов, отстреливаясь из пистолета.
Орлова, пригнувшись, побежала первой, прокладывая путь в снегу. И в этот момент вторая очередь советского патруля настигла ее.
Две пули ударили ей в спину. Она не закричала. Она лишь странно, по-бабьи, ахнула и грузно упала лицом в снег, который моментально начал алеть вокруг нее.
– ЛИДА! – заревел Соболев, и его крик был полон такого животного ужаса и ярости, что даже стрельба на мгновение прекратилась.
Громов, не раздумывая, рванул к ней, схватил на руки и потащил вглубь леса, под прикрытие деревьев. Соболев, отступая, дал длинную очередь по месту, где засели оставшиеся бойцы, заставив их залечь.
Они бежали, не разбирая дороги, пока хриплое дыхание и тяжесть тела Орловой не заставили Громова остановиться. Они спрятались в завале бурелома.
Орлова была еще жива. Она дышала, коротко и прерывисто, и смотрела на них широко раскрытыми, полными боли и недоумения глазами. Кровь растекалась по ее гимнастерке, алая на серой ткани.
Соболев, рыча как раненый зверь, рвал ее одежду, пытаясь наложить жгуты, остановить кровь. Его опытные, твердые руки дрожали.
Громов стоял над ними, и мир вокруг него снова рушился. Зайцев арестован. Орлова ранена, возможно, смертельно. Они только что убили своих. Дороги назад не было.
Он посмотрел на Соболева, на его сгорбленную спину, на его руки, залитые кровью товарища. И в этот момент последние остатки майора Громова из Смерша окончательно ушли в небытие.
Остался только он. Борис. Загнанный в угол человек с пистолетом и папкой, полной чужих секретов.
И он понял, что Соболев был прав с самого начала. Теперь он — единственный, кто может вести. Единственный, у кого голова осталась на плечах.
Громов опустился на колени рядом с ними.
– Выживет, – сказал он, и его голос прозвучал чужим, металлическим. – Потому что мы выживем. Все. И найдем того, кто за это заплатит. Все сполна.
Он сказал это не как надежду, а как приговор. Себе. Штайнеру. И всей этой проклятой войне.