Есть в русской литературе парадокс, от которого голова идёт кругом: самого народного поэта страны не любил автор, который сам был народным до мозга костей.
Александр Твардовский, написавший "Василия Тёркина" — вещь настолько всенародную, что её цитируют до сих пор, — терпеть не мог Сергея Есенина. Не просто относился прохладно, нет.
Он считал, что Есенин вредит поэзии. Не "недостаточно хорош", не "переоценён", а именно вредит.
И это при том, что Есенина обожала вся страна. Его читали шёпотом и вслух, переписывали в тетрадки, знали наизусть целыми поэмами. "Не жалею, не зову, не плачу" — эти строки были татуировкой на сердце миллионов.
А Твардовский смотрел на всё это и морщился, как человек, который слышит фальшивую ноту в идеально настроенном оркестре.
Театр одного актёра
Твардовский видел в Есенине прежде всего актёра. Виртуозного, талантливого — но актёра. Поэзия Есенина казалась ему срежиссированным спектаклем, где главный герой играет самого себя, только чуть красивее, трагичнее, надрывнее, чем было на самом деле.
"Я последний поэт деревни", "Шёл я, брился я, напевая", "Жизнь моя, иль ты приснилась мне" — всё это, по мнению Твардовского, было маской. Тщательно подогнанной, элегантно носимой, но маской.
Вспомните Байрона — того тоже обвиняли в позёрстве. Разница в том, что Байрон никогда не скрывал, что играет роль романтического героя. Он создавал персонажа сознательно, почти иронично, с прищуром.
Есенин же, казалось, искренне верил в свою маску — или хотел, чтобы читатели в неё верили. И вот это Твардовский считал подделкой. Не ложью, а чем-то более тонким и опасным: полуправдой, которая выдаётся за откровение.
Когда Есенин писал про деревню, про избы, про берёзы и коров, Твардовский слышал не голос крестьянского сына, а красивую стилизацию. Есенин родился в деревне, да.
Но Твардовский сам был из крестьянской семьи — и знал, что настоящая деревня пахнет не только сеном и парным молоком, но и потом, навозом, безысходностью. У Есенина деревня — это акварель, пастораль, где всё немного золотится на закате. У Твардовского — это место, где люди гнут спины до хруста позвонков и не всегда находят в этом поэзию.
Опасная музыкальность
Но парадокс в том, что Твардовский признавал: Есенин был гениально музыкален. Его строки *пелись*. Они ложились на слух так органично, что запоминались мгновенно.
"Отговорила роща золотая берёзовым весёлым языком" — попробуйте прочитать это и не запомнить.
Невозможно. Ритм въедается в память, как мелодия, которую насвистываешь, сам того не замечая.
И вот здесь Твардовский видел главную опасность. Музыкальность Есенина была настолько убедительной, что читатель переставал *думать*. Он просто *чувствовал*.
А чувства, как известно, можно обмануть легче, чем разум. Есенин создавал эмоциональный наркотик: красивый, сладкий, но лишённый настоящей глубины. Как шоколадка вместо полноценного обеда — даёт мгновенное удовольствие, но не питает.
Сравните с Мандельштамом, которого Твардовский, кстати, тоже не особо жаловал, но по другим причинам. Мандельштам требует от читателя работы. Его образы — это шифры, которые нужно разгадывать, контексты, которые нужно знать.
"Я вернулся в мой город, знакомый до слёз" — и дальше лавина культурных отсылок, исторических намёков, философских подтекстов. Есенин же давал готовую эмоцию: вот тебе грусть, вот лирика, вот надрыв — бери, не думай.
Дурное влияние
В 1960 году Твардовский участвовал в подготовке собрания сочинений Есенина. Представьте: сидит редактор "Нового мира", человек, который печатал Солженицына, который боролся за каждое честное слово в литературе, — и разбирает стихи поэта, которого терпеть не может.
И ведёт дневник, где честно признаётся: Есенин навредил советской поэзии больше, чем кто-либо другой.
Больше, чем пролетарские графоманы. Больше, чем официозные трубадуры соцреализма.
Есенин, с его народностью и лиризмом, сделал хуже всех. Почему? Потому что научил молодых поэтов *позировать*. Выставлять напоказ свои раны, драматизировать обыденность, путать исповедь с саморекламой.
Твардовский советовал молодым авторам учиться у Лермонтова и Некрасова. Лермонтов тоже был романтиком, тоже воспевал одиночество — но у него за каждой строкой стояла мысль, философия, вопрос к мирозданию.
"Выхожу один я на дорогу" — это не просто красивая картинка, это экзистенциальный крик человека, который ищет своё место в космосе.
Некрасов писал о народе — но без сентиментальности, без умилительных берёзок. С болью, но и с трезвостью.
А Есенин создал традицию красивого самолюбования. "Я обманывать себя не стану", пишет он — и тут же обманывает, потому что сама эта строка уже поза. Искренность, заявленная в лоб, перестаёт быть искренностью. Это как сказать: "Я скромный человек" — и ожидать, что тебе поверят.
Феномен, которого не отменить
Но самое любопытное: при всей своей нелюбви Твардовский понимал, что Есенин — *феномен*. Культурное явление, которое нельзя игнорировать. Миллионы людей не могут заблуждаться все разом и настолько — значит, в есенинской поэзии есть что-то, что откликается в народной душе.
И Твардовский не был догматиком. Он не требовал запретить Есенина или вычеркнуть его из истории литературы.
Нет, он призывал *понять* феномен. Разобраться, почему этот поэт так повлиял на публику, особенно на молодёжь. Что именно зацепило? Почему его музыкальность оказалась важнее философской глубины?
Это напоминает ситуацию с массовой культурой сегодня. Мы можем сколько угодно говорить, что настоящая литература — это Пруст, Джойс, Набоков. Но людям нравится то, что нравится.
Есенин был попсой своего времени — в хорошем и плохом смысле. Он был доступен, понятен, эмоционально заразителен. Как хорошая песня, которая западает в душу, даже если текст банальный.
Советская эпоха и её фильтры
Нельзя забывать и контекст. Твардовский жил и работал в советскую эпоху, когда вопросы искренности и социальной значимости литературы обсуждались не в университетских аудиториях, а в коридорах ЦК КПСС.
Есенин с его меланхолией, упадничеством, пьяными загулами плохо вписывался в образ поэта-строителя коммунизма. Его лирика была слишком личной, слишком грустной, слишком асоциальной.
И Твардовский, при всём своём уме и таланте, был человеком системы. Он мог критиковать власть, мог идти на конфликты — но в определённых рамках. Есенин эти рамки взрывал просто фактом своего существования.
Его жизнь — от скандалов с Айседорой Дункан до таинственной смерти в "Англетере" — была антисоветской по духу, даже если не по букве.
Так что в критике Твардовского был элемент идеологии. Но было и искреннее убеждение профессионала, который видит, как коллега делает неправильно. Как врач, который смотрит на популярного целителя и думает: "Люди ему верят, но это шарлатанство".
Любовь через ненависть
В конце концов, отношение Твардовского к Есенину — это отношение влюблённого спорщика к объекту своего спора. Он не мог пройти мимо. Не мог просто отмахнуться и заняться своими делами.
Есенин его *задевал*, *провоцировал*, *не отпускал*. А это, если подумать, тоже форма признания. Равнодушие — вот настоящий приговор. А страстная критика — это когда ты не можешь остаться безразличным.
Твардовский писал о Есенине потому, что тот *имел значение*. Вредил? Может быть. Но вредить может только тот, у кого есть влияние. А влияние было колоссальное. Есенин изменил русскую поэзию — к лучшему или худшему, это уже другой вопрос.
Он сделал её более музыкальной, более эмоциональной, более доступной широкой публике. И да, может быть, менее серьёзной, менее глубокой, менее честной — с точки зрения Твардовского.
Сегодня мы читаем обоих. Твардовского — когда хотим увидеть живого человека на войне, без прикрас и геройства. Есенина — когда хочется красоты, пусть и немножко театральной.
И оба они по-своему правы. Твардовский прав в своей требовательности к поэзии. Есенин прав в своей вере, что поэзия должна быть доступна всем, а не только интеллектуалам.
И может быть, вся эта история — урок о том, что литература достаточно большая, чтобы вместить и тех, и других. И что настоящий критик — это не тот, кто хвалит всех подряд, а тот, кто честно говорит, что думает, даже если идёт против течения.
Твардовский не любил Есенина. Но мы можем любить их обоих. За разное. И в этом, пожалуй, и есть роскошь русской литературы — она настолько богата, что в ней есть место для противоположностей.