Наше демографическое будущее (и будущее вообще) зависит на самом деле не от «бухих миллениалов», а от молодых, родившихся после середины 1990-х. Которые, с одной стороны, не пьют, а, с другой, — на спешат размножаться и не доверяют любым государственным институтам.
Всколыхнувшие медиапространство в минувшие выходные споры вокруг точности статистики потребления алкоголя и, соответственно, эффективности мер, которые предпринимают власти, что ограничить потребление спиртного, всё-таки оставили за пределами обсуждения самую суть. Заключающуюся на самом деле в двух вопросах: «зачем ограничивать это потребление?» и «кто является «целевой аудиторией» этого ограничения?».
Эксперты давно определили два основных мотива, заставляющего человека пить: культурная традиция и потребность в ментальном анестетике («гамлетовское» желание «забыться и уснуть») от непереносимой боли от физических или социальных страданий.
Культура употребления алкоголя требует значительного количества свободного времени и финансовых ресурсов, как для самого напитка, так и для создания соответствующей атмосферы, будь то оформление стола или общее настроение вечеринки. В условиях роста цен на продукты и нехватки свободного времени, оба этих аспекта становятся все более проблематичными. Что, вероятно, играет не последнюю роль обнаруженном рекордном снижении потребления алкоголя на душу населения.
Но и как способ «забытья» в очень тревожном российском обществе алкоголь теряет позиции – это слишком затратно и в финансовом плане, и по количеству времени, необходимому, чтобы напиться, а потом прийти в себя настолько, чтобы можно было пойти на работу.
Поэтому всё чаще россияне начинают прибегать как к альтернативе – к психологической помощи и конкретно к употреблению антидепрессантов, что уже становится более бюджетным, чем питие водки способом, лишённым, к тому же, таких неприятных побочных эффектов, как похмельный синдром.
И такой рациональный экономический выбор людей подтверждается другой статистикой – роста продаж антидепрессантов. Увы, но и наркотическая зависимость также растёт по схожим причинам.
Но это мы всё говорим, в основном, о людях поколений «бэбт-бумеров», «иксов» и «миллениалов». Поколений, выросших в эпоху, когда казалось, что экономический рост не имеет границ, а глобализация представлялась естественным и необратимым явлением, не видели необходимости в изменении системы. Ведь она предлагала понятные правила и обещала вознаграждение за приложенные усилия.
И нынешние времена стагнации, разрыва глобальных связей и утраты доверия к традиционным институтам для них – глубокий стресс, требующий, чтобы его запивали вином или таблетками.
Однако «на арену» уже вышло новое дееспособное поколение Z, которое чувствует себя в новых обстоятельствах вполне естественно. Система не предоставила им ни преимуществ, ни обещаний, ни возможностей для продвижения по социальной лестнице. Поэтому их реакция была вполне предсказуемой: они решили действовать самостоятельно, создавая свою собственную среду, где успех зависит только от них.
И первое, что они сделали – отказались от алкоголя. Поэтому для них все эти запреты продажи спиртного – «по барабану». Есть подозрение, что с таким же пренебрежением они относятся и к призывам менять «спирт на спорт» и вообще вливаться в стройные ряды строителей национал-капитализма под мудрым руководством «партии власти».
У некоторых коллег зумеры этой вызывают серьёзные опасения своей инаковостью, тем, что не желают рядами вставать по первому зову государства «на подвиг и на труд». Почему-то считается, что это отказ от «участия в свирепой борьбе за выживание» и, следовательно – прямая дорога к деградации и вырождению.
Между тем мало кто учитывает, что зумеры выросли на фильмах и играх 2000-х, где главный герой часто был «иным» — избранным, но одиноким, непонятым, но готовым противостоять всему миру. Интернет усилил эту тенденцию: в сети каждый может стать главным героем, нажав на кнопку, каждый сам себе режиссёр, продюсер и биограф. Поколение коротких видео и мгновенных реакций не может ждать — им нужно действовать здесь и сейчас. Чтобы эффективно взаимодействовать с этим поколением, государству необходимо предложить ему свой собственный источник дофамина.
Некоторым наблюдателям это напоминает ситуацию конца 1960-х годов, с их всеобщим молодежным протестом, от Парижа до Беркли и Праги, который был реакцией на разрыв между быстро меняющимся обществом и консервативными институтами власти.
Сегодня во всём мире вызревает нечто похожее, проявляющееся пока локально беспорядками там, где зумеров особенно много, и где их движения уже превратились в политическую силу: в Перу, Непале, Кении, Сербии, Марокко, Бангладеш, на Мадагаскаре…
Сегодня зумеры самим фактом своего существования требуют от государства изменений – от условий труда до доступных форм политического участия, поскольку зумеры вопреки распространённым предрассудкам готовы брать на себя ответственность.
И это – реально серьёзный вызов для государства, если, конечно, оно считает важным для себя сохранять контакт с этим поколение, а, значит, и каналы собственной легитимации. Запреты здесь – не лучший вариант ответа, как и попытки включить зумеров в старые партийные форматы или «молодежные парламенты». Пожалуй, выход – в поиске новых практик, способных органично трансформировать технологическую среду в площадку для реального гражданского участия, где пересекутся государственные интересы и взгляды сетевого поколения Z…