Лёха ударил топором. Коротко и зло. Лезвие с влажным чавканьем вошло в хрящи у основания шеи. Он провернул его, отделяя голову от тела, которое еще секунду назад принадлежало какому-то заезжему барыге, решившему, что сможет кинуть Гюрзу. Тело дернулось в последний раз и затихло. Теперь нужно было работать быстро. Он оттащил обезглавленный труп в угол ванной, где давно отвалился кафель, обнажив серый бетон, покрытый бурыми пятнами старых грехов.
Кровь, смешиваясь с водой из ржавого крана, густыми ручьями стекала в слив. Лёха работал методично, без эмоций. Сначала руки по локти, потом ноги по колени. Так проще упаковать. Гюрза научила.
— Закончил, выродок? — прошипел из коридора ее голос, похожий на скрежет металла.
— Почти, — бросил Лёха, не оборачиваясь.
Он ненавидел этот голос. Он ненавидел ее всю: ее кожу, покрытую сухими чешуйками из-за какой-то дряни, которой она ширялась, ее пустые, выцветшие глаза и вечно спутанные, сальные волосы. Она выползла в дверной проем, опираясь на косяк, и жадно затянулась самокруткой. Дым пах мерзко, как и всегда.
— Гости скоро явятся. Чечеты припрутся. Чтобы к их приходу тут все чисто было, и эта падаль исчезла. Понял меня?!
Лёха молча кивнул. Он знал, что спорить бесполезно. Сегодняшний вечер важный вечер. Чечеты, пожилая семейная пара, державшая под собой половину Карболита — нашего забытого богом поселка, построенного вокруг химического завода, — были главными партнерами Гюрзы. А значит, будет пьянка, будут пустые разговоры, будет эта тошнотворная атмосфера фальшивого дружелюбия, за которой скрывается звериная ненависть. Для Лёхи это был шанс.
Шанс, который мог вырвать его из этого ада.
Он быстро упаковал останки в плотные мусорные мешки, пересыпая их хлоркой, и выволок на задний двор, к мусорным бакам. Воздух снаружи был холодным и влажным. Ноябрь в Карболите — это серое небо, грязь под ногами и запах химии, который, казалось, въелся стены домов. Лёха вернулся в дом, отмыл ванную, сменил одежду. В своей маленькой каморке под лестницей он достал из-под матраса телефон. Одно сообщение. От Тёмы. «Сегодня. После полуночи. У моста».
Сердце забилось чаще. Сегодня. Все должно было случиться сегодня. План, который они вынашивали месяцами. Лёха, Тёма и Ульяна. И Ванька. Ванька был их лидером, их надеждой. Он был старше, дерзче, и именно он сказал, что знает, как выбраться. У него был «ключ» — информация о крупной партии товара и деньгах, которую Гюрза и Чечеты должны были получить. Достаточно, чтобы уехать и начать новую жизнь где-нибудь, где нет Карболита. Но неделю назад Ванька пропал. Просто исчез. Его хозяин, Змей, — еще один местный авторитет — сказал, что тот сбежал. Но никто в это не верил.
Из Карболита не сбегают.
Вечером дом набился гостями. Приехали Чечеты — морщинистый старик с бегающими глазками и его высохшая, похожая на мумию, жена. С ними была их «шестерка», Ульяна. Худенькая девушка с огромными испуганными глазами, прихрамывающая на левую ногу. Лёха знал, что старик регулярно «воспитывал» её. Потом пришла Коза — здоровенная баба с мужским басом и тяжелыми кулаками, державшая несколько притонов. С ней был Тёма, парень Лёхиного возраста. Его лицо было одной сплошной гематомой. Коза тоже любила «воспитывать».
Они сидели за столом, пили дешевую водку, жрали закуску, которую приготовил Лёха. В их разговорах был лишь яд. Они обсуждали, кто кого кинул, кто сколько должен, кто слишком много о себе возомнил. Лёха молча подливал им водку, а сам ловил тревожные взгляды Тёмы и Ульяны.
— А что, слыхали, у Змея шестерка сбежала? — протянула Гюрза, закуривая очередную самокрутку. — Ванька этот, рыжий.
— Да какой сбежал, — хмыкнул старик Чечет. — Помог ему кто-то. Змей говорил, он его так отделал, что тот еле дышал. А потом — раз, и нет пацана.
Лёхе стало холодно. Если Ванька не сбежал, значит, он мертв. А если он мертв, то где «ключ»?
Позже, на кухне, когда он мыл посуду, к нему проскользнули Тёма и Ульяна.
— Что делать будем? — прошептала Ульяна, кусая губу. Ее лицо было бледным, почти прозрачным. — Без Ваньки...
— План прежний, — отрезал Лёха, хотя у самого внутри все сжималось от страха. — Уходим сегодня. А «ключ»… Я найду его.
— Где ты его найдешь? — зло бросил Тёма, морщась от боли в ребрах. — Его Змей, скорее всего, в бетон закатал!
— Я ходил к его дому. Там никого. Змей свалил куда-то, — сказал Лёха. — Я должен проверить его сарай. Ванька жил там. Может, он успел что-то спрятать.
— Это безумие, — прошипела Ульяна. — Тебя убьют!
— А если останемся, нас не убьют? — Лёха посмотрел на ее лицо, потом на разбитое лицо Тёмы. — Ты как хочешь, а я сваливаю. Хуже уже не будет.
Он сунул Ульяне в карман маленький пакетик с порошком.
— Когда старик уснет, подсыпь это в его трубку. А себе нос заткните ватой, чтобы не надышаться. Это даст нам пару часов.
Ульяна молча кивнула, ее пальцы нервно дрожали, а в глазах была такая безнадежность, что Лёхе захотелось завыть.
Ночью он пробрался к дому Змея. Поселок погрузился в сонную, вязкую тишину, нарушаемую лишь далеким лаем собак. Дом Змея стоял на отшибе, окруженный старым забором. Во дворе на цепи сидел «сторож» — слабоумный парень, которого Змей подобрал где-то на вокзале. Он мычал и раскачивался, пуская слюни. Лёха обошел его, стараясь не шуметь, и скользнул в сарай, где жил Ванька.
Внутри пахло прелой соломой и какой-то химической дрянью. Маленькое оконце пропускало тусклый свет фонаря. Лёха перевернул все вверх дном: жалкие пожитки, старый матрас, пустые бутылки. Ничего. Злость и отчаяние подкатили к горлу. Он сел на пол, схватившись за голову. Все кончено!
И тут его взгляд упал на пол под матрасом. Сквозь утоптанную землю пробивалась какая-то трава. Журавец. Ванька говорил, что она отгоняет насекомых. И еще он говорил, что это хорошая нычка. Лёха начал рыть землю руками. Под слоем грязи он нащупал небольшой сверток, обмотанный изолентой. Внутри была флешка и ключ с примотанным к нему длинным седым волосом. Чабанец?
В этот момент за спиной раздался скрип. Лёха обернулся. В дверях стоял слабоумный сторож. Он смотрел на Лёху своими пустыми глазами и медленно начал открывать рот, чтобы закричать. Времени на раздумья не было. Лёха прыгнул вперед, зажимая ему рот ладонью. Парень оказался на удивление сильным. Он мычал, брыкался, царапался. Они молча боролись в темноте сарая. Лёха чувствовал, как чужие пальцы скребут по его лицу, как воняет изо рта парня. Страх и адреналин затопили сознание. Он не хотел убивать. Но выбора не было. Он нащупал на полу осколок кирпича и со всей силы ударил парня по голове. Раз. Еще раз. Хруст костей был оглушительным в этой тишине. Тело обмякло.
Лёха отполз в сторону, тяжело дыша. Его руки дрожали. Он убил человека. Не барыгу по приказу Гюрзы. Сам. По своей воле. Точка невозврата была пройдена.
Он уже собирался бежать, когда на крыльце дома Змея зажегся свет. Лёха замер, нырнув в собачью будку рядом с трупом. Два пьяных голоса. Змей и еще кто-то.
— ...говорю тебе, сам бы он не ушел, — говорил Змей. — Я его кислотой этой, с завода, обработал. Он весь в ожогах был, как кусок горелого мяса. Лежал, еле дышал. А утром прихожу — пусто! Кто-то ему помог.
— Страшные дела, — отвечал второй голос. — А девка твоя, Соня, как?
— Да никак. Снова сбежала. Этот, Пастух, опять притащил. Говорит, на вокзале снял. А у нее уже ломка. Превратилась в зверя, орала, стекла била. Еле скрутили. Отвезли к остальным, в отстойник.
Голоса удалились. Лёха выбрался из будки, стараясь не смотреть на труп. В голове стучала одна мысль: Пастух. Тот, кто привозит в Карболит «свежее мясо» — сбежавших из дома подростков. Чабанец. Седой волос на ключе принадлежал ему.
Перепрыгивая через чей-то огород, Лёха поскользнулся в грязи. Падая, он увидел в земле два следа. Один четкий, другой — смазанный, оставленный хромой ногой. Ульяна. Она была здесь.
Когда он вернулся в условленное место, в заброшенную котельную, Тёма и Ульяна уже были там.
— Ты нашел? — выдохнул Тёма.
Лёха молча показал флешку и ключ.
— Я был у Змея, — сказал он, глядя прямо в глаза Ульяне. — Там были твои следы.
Ульяна побледнела.
— Я... Я ходила за Ванькой. Думала, ему помочь можно. А он... он уже был... — она запнулась. — Он сказал, что ключ у Пастуха. Что он украл его у него. И что Пастух — главный. Он и есть Ключник.
Ложь. Лёха чувствовал это каждой клеткой. Но сейчас разбираться не было времени.
— Пастух сегодня ночью повезет новую партию, — сказал он. — Мы устроим ему засаду на старой дороге. Заберем его машину. Это наш единственный шанс.
Они залегли в кустах у дороги, ведущей из Карболита. Холод пробирал до костей. Час ожидания показался вечностью. Наконец, вдали показались фары старенькой «буханки».
— Сейчас, — прошептал Лёха, сжимая в руке кусок трубы.
Когда машина поравнялась с ними, Тёма бросил под колеса доску с гвоздями. Раздался хлопок, визг тормозов. Из кабины вылез матерящийся мужик — огромный, седой, тот самый Пастух.
— Какого черта...
Это было последнее, что он сказал. Лёха первым выскочил из кустов и ударил его трубой по голове. Пастух рухнул. Тёма и Ульяна присоединились. Они били его ногами, трубами, камнями. Это была не драка. Это было избиение. Вся ненависть, весь страх, вся боль, накопившаяся за годы, выплеснулась в этой слепой, животной ярости. Они били уже безжизnenное тело, пока оно не превратилось в кровавое месиво. Лёха остановился первым, переводя дух. Он посмотрел на свои руки, на товарищей. Их лица были искажены гримасой злобы. Злобы которой он никогда раньше не видел.
Из «буханки» доносился тихий плач. Лёха открыл заднюю дверь. Там, съежившись в углу, сидела девочка лет четырнадцати. Соня. Та самая, о которой говорил Змей.
— Вы... вы кто? — пролепетала она.
— Мы тебя спасли, — хрипло сказал Лёха.
Они мчались по ночной трассе, прочь из Карболита. Лёха вел, Тёма сидел рядом, Ульяна сзади, с девочкой. Через час Соню начало трясти.
— Мне плохо... мне нужно... — она начала скулить, потом кричать.
Это была ломка. Она билась в конвульсиях, царапала себя, выла нечеловеческим голосом. Она бросилась на Ульяну, пытаясь укусить. Тёма резко ударил ее, девочка отлетела к стенке фургона и затихла.
— Что мы наделали... — прошептала Ульяна, глядя на неподвижное тело.
Они остановились у леса. Вытащили тело и оставили его в овраге. Спасители. Они ничем не отличались от тех, от кого бежали.
Флешка оказалась пустышкой. Просто набор случайных файлов. Ключ не подходил ни к одному замку в Карболите. Ванька обманул их. Или обманули его.
Они добрались до ближайшего крупного города и затерялись в нем. Но Карболит не отпускал. Он жил в их ночных кошмарах, в их памяти. Через месяц Тёма, не выдержав, повесился в грязном сарае, какой-то подворотни. Ульяна ушла, ничего не сказав исчезла. И Лёха остался один. Деньги, которые они забрали у Пастуха, заканчивались. Он начал воровать, потом грабить. Он становился зверем.
Однажды, в очередной ночлежке, он столкнулся с человеком, которого меньше всего ожидал увидеть. Пасечник. Старик из Карболита, который держал пасеку на отшибе и считался безобидным чудаком.
— Нашёлся, Лёша, — сказал ласково старик. — Я знал, что ты найдешься!
— Что тебе нужно? — прохрипел Лёха, инстинктивно хватаясь за нож в кармане.
— Правду, сынок. Ты ведь правду искал? — Пасечник невинно улыбнулся. — Ванька у меня был перед смертью. Он ведь никакой ключ не искал. Он искал «мед». Мой особый мед. Он лечит. Показывает то, что скрыто. Хочешь попробовать?
Отчаяние было сильнее страха. Лёха кивнул. Пасечник протянул ему маленькую баночку с темной, вязкой жидкостью.
— Здесь твоя правда, Лёша. Ешь.
Лёха зачерпнул пальцем и положил в рот. Вкус был горьким, химическим. И мир взорвался.
Он снова был маленьким мальчиком в своей квартире. Вот его отец уходит с чемоданом. Вот его мать, еще красивая, плачет на кухне. А вот она уже другая — с пустыми глазами, с исколотыми руками. Она кричит на него, называет «выродком», точной копией отца. Она не кормит его по несколько дней. И вот тот вечер. Он болен, у него жар. Он просит ее почитать сказку. А она смотрит на него с ненавистью. «Как же ты на него похож... выродок... на моей шее повис...» Она хватает его, трясет. Ее любимые бусы — подарок отца — рвутся и впиваются ему в шею. Боль. Темнота. И тихий, ласковый голос матери из прошлого: «А я красивая, Иван?».
Лёха закричал, падая на грязный пол ночлежки.
— Понял теперь? — голос Пасечника звучал как будто где-то вдалеке. — Нет никакого Карболита. Это все здесь. — Старик постучал себе пальцем по лбу. — Это тюрьма в твоей голове, которую ты сам себе построил, чтобы спрятаться от правды. Гюрза — это твоя мать. Чечеты, Коза — родители Ульяны и Тёмы. Такие же пропащие люди, превратившие жизнь своих детей в ад.
Мы все — дети первых рабочих химзавода. Поколения рабов.
— А ты... кто ты? — прошептал Лёха.
— А я тот, кто дает вам выбор. Принять правду и сломаться окончательно. Или принять «мед» и стать таким, как они. Стать новым «хозяином». Ванька выбрал первое. Он не смог жить с тем, что его собственная мать сварила его в кипятке заживо, когда он был ребенком. Он предпочел умереть. А что выберешь ты?
Пасечник усмехнулся.
— Впрочем, ты уже выбрал. Ты убил. Ты оставил ту девочку в овраге. Ты уже один из нас.
Лёха посмотрел на свои руки. Они были в крови — руки убийцы. Он поднял взгляд на Пасечника. В глазах старика не было ни сочувствия, ни злобы. Лишь любопытство экспериментатора.
— Не плачь, сынок, — сказал он, протягивая Лёхе еще одну баночку «меда». — Побудешь таким, лет так триста... и появится в нашем посёлке новый хозяин.
Из-за спины старика вышла девушка. Худая, хромая, с пустыми глазами. Ульяна! Она молча взяла у Пасечника поднос. На нем стояла еще одна баночка «меда». Она протянула ее Лёхе.
И он понял. Всё это — новый круг ада. И он стоит в самом его начале. Снова.