Глава 16. Голос врага
Горящая полуторка освещала жутковатым оранжевым светом почерневшие руины деревни и бледное, испуганное лицо пленного радиста. Его звали Эрих. Ему было девятнадцать. И он смотрел на Громова как кролик на удава.
– Он меня бросил! – рыдал Эрих, когда Соболев грубо обыскивал его. – Он сказал… сказал, что я не нужен! Расходный материал!
– Перестань выть, – холодно оборвал его Громов. – Ты жив. Значит, ты нам нужен. Или ты хочешь присоединиться к своим товарищам в болоте?
Эрих заткнулся, сглотнув слезы. Страх перед немедленной смертью пересилил истерику.
Громов подобрал с пола листки с диктовкой Штайнера. Чистый, каллиграфический почерк. Идеальные, выверенные фразы. Беспорядок в мыслях, облеченный в безупречную форму.
– Он диктовал это по телефону? – уточнил Громов.
– Да… да… провод тянулся от рации куда-то в лес… Я никогда не знал, откуда голос…
– Опиши голос. Каждую деталь.
Эрих, все еще дрожа, задумался.
– Спокойный… очень спокойный. Без эмоций. Как учитель в школе. Иногда… иногда он делал паузы. Слушал что-то. Птиц за окном, наверное. Или… или музыку. У него часто играла музыка фоном. Классическая.
– Музыка, – повторил Громов. Он посмотрел на Орлову. – Ты слышала?
Она кивнула:
– В эфире иногда был слабый фон. Я думала, помехи…
– Не помехи. Окружение. Он создает себе атмосферу. – Громов прошелся по сараю. Его мозг лихорадочно работал, складывая разрозненные детали в единую картину. Уединенное место. Музыка. Диктовка по проводу, а не по радио. Боязнь беспорядка. – Он не в лесу. Он не в землянке. Он где-то… с комфортом. С пианино. С книгами. Он не солдат. Он… режиссер.
– В усадьбе? – предположил Соболев. – В какой-нибудь заброшенной помещичьей?
– Возможно. Или в доме местного старосты. В месте, где есть хоть какая-то цивилизация. – Громов остановился перед Эрихом. – Ты сказал, он слушал птиц. Каких птиц?
Эрих смотрел на него как на сумасшедшего.
– Я… я не знаю… птицы и птицы…
– Воробьи? Вороны? Соловьи? – настаивал Громов.
– Соловьи… да, вроде соловьи… и дятлы… часто стучал дятел…
Соболев и Орлова переглянулись. Громов вел себя странно даже для него.
– Соловьи и дятлы водятся в старых парках, в лиственных лесах с дуплистыми деревьями, – тихо сказала Орлова. – Не в сосновых борах.
– Именно, – кивнул Громов. Он подошел к карте, разложенной на ящике. – Отсечем все хвойные массивы. Ищем поместья, усадьбы, деревни со старыми парками в радиусе… двадцати километров от нас. – Он ткнул пальцем в место их расположения.
– Таких точек десятки, – возразил Соболев. – Мы не успеем их все проверить.
– Мы и не будем, – сказал Громов. Его глаза блестели. – Мы заставим его самого указать нам дорогу.
Он повернулся к Эриху.
– Ты будешь работать на нас.
– Я?! Нет! Он убьет меня! Он все знает! Он…
– Он уже бросил тебя, – безжалостно напомнил Громов. – Ты для него – отработанный материал. А для нас – единственный шанс. Ты хочешь выжить? Хочешь увидеть родителей? Или хочешь валяться здесь, в грязи, с пулей в затылке?
Эрих, белый как полотно, молча кивнул.
– Хорошо. Вот что ты сделаешь. – Громов сел напротив него. – Ты выйдешь в эфир. На аварийной частоте, которую он тебе оставил на крайний случай. Ты скажешь, что жив. Что русские были, но ты спрятался. И что ты… – Громов сделал паузу, – …ты слышал, как они говорили. Слышал название места. Точки, куда они везут пленных для допросов. Ты назовешь это место.
– Какое место? – испуганно спросил Эрих.
Громов посмотрел на карту и ткнул пальцем в случайную точку – старую мельницу на реке, в стороне от основных дорог.
– Вот это. Мельница у деревни Круча. Ты запомнил?
Эрих кивнул, повторяя про себя название.
– Он не поверит, – сказал Соболев. – Это слишком очевидная ловушка.
– Конечно, не поверит, – согласился Громов. – Он заподозрит подвох. И он пришлет туда кого-то другого. Разведку. Или… – он посмотрел на Эриха, – …он прикажет тебе идти туда самому, чтобы проверить. Чтобы искупить вину.
Эрих с ужасом смотрел на него.
– Но пока он будет размышлять, пока будет отдавать приказы… – Громов повернулся к Орловой, – …мы будем слушать. Мы будем слушать весь эфир вокруг всех усадеб со старыми парками. И мы найдем его. По голосу. По той самой музыке, что играет у него фоном. Мы найдем его настоящий голос.
Это был гениальный и безумный план. Игра на высокомерие Штайнера, на его уверенности в своем превосходстве. Заставить его говорить. Заставить его шевелиться.
Эрих, с трясущимися руками, вышел в эфир. Его голос дрожал, он заикался, что делало его историю правдоподобной. Он передал свое сообщение и замолк.
Наступили минуты томительного ожидания. Орлова, подключив все имеющиеся в ее распоряжении приемники, слушала эфир. Зайцев настраивал аппаратуру на пеленг. Соболев стоял у двери, не спуская глаз с леса.
И вдруг Орлова подняла руку.
– Тишина… – прошептала она. – На всех частотах… полная тишина. Он все слушает. Всех.
Казалось, весь эфир замер, прислушиваясь к их маленькой драме в заброшенном сарае.
И тогда он заговорил.
Не на аварийной частоте. На другой. Голос был таким же спокойным, учительским. Но в нем появилась едва уловимая, металлическая нотка.
– «Эрих. Мой мальчик. Я рад, что ты жив. Ты оказался крепче, чем я думал. Твое усердие будет вознаграждено. Иди на точку. Проверь. И доложи. Если это ловушка… ты знаешь, что делать. Не разочаровывай меня снова».
Сообщение оборвалось. Эрих сидел, уставившись в пустоту, и крупные слезы катились по его щекам. Он понимал. «Знаешь, что делать» – означало принять бой и погибнуть. Искупить вину кровью.
– Пеленг! – тихо скомандовал Громов.
Орлова уже крутила ручки. Стрелки на приборе дрожали и замирали.
– Есть! Сильный сигнал! Источник… там! – она ткнула пальцем в карту. – Усадьба «Ясенец». В пятнадцати километрах отсюда! Старый парк, липовая аллея… И соловьи там точно водятся.
Они нашли его. Настоящее логово. Не временную точку, а место, где он жил и работал.
Громов посмотрел на Эриха.
– Ты хорошо справился. Теперь твоя война окончена. – Он кивнул Соболеву: «Уведи его, свяжи». Потом повернулся к остальным. – Готовьтесь. Мы идем в гости к профессору.
Он вышел из сарая. Ночь была тихой. Где-то там, в пятнадцати километрах, сидел у рации человек, который считал себя богом. Который только что приговорил своего ученика к смерти.
И Громов понял, что изменились не только правила игры. Изменился он сам. Он научился думать как его враг. Предвидеть его шаги. Играть на его слабостях.
Он больше не был майором Смерша, охотящимся на шпиона. Он был охотником, вышедшим на тропу войны с себе подобным. И впереди их ждала не засада, не перестрелка. Их ждала последняя, решающая встреча.