Ещё до фавориток, корон и жемчуга, Франция слушала женщину, которая писала, а не шептала.
Она родилась, когда короли были слишком заняты войнами, чтобы заметить, что их сестра читает Цицерона на латыни.
11 апреля 1492-го в Ангулеме началась её история.
Её звали Маргарита Ангулемская — и хотя брат её стал королём, она осталась тем зеркалом, где Франция увидела себя иначе: не как поле боя, а как салон поэтов, дом мыслителей и тихое убежище чувств.
При дворе её называли — королева-меценатка, покровительница гуманистов, женщина, что переписывала судьбы, сидя под деревом в Соборе Когнака.
Она знала: говорить — дело мужчин, писать — дело власти.
Часть 1. Книги и короны
1490-е годы, Ангулем: за окнами ещё пахло средневековьем, в комнатах топили камин на угле, а на стенах висели ковры с рыцарями, не подозревавшими, что их эпоха уже прошла.
Маленькая Маргарита д’Ангулем росла в доме, где вино подавали чаще, чем чернила, и всё же она выбрала второе. Её мать, Луиза Савойская, женщина с железной волей, поручила дочери лучшее воспитание, какое могла дать женщинам та эпоха — учителей-гуманистов. И когда другие девочки играли в принцесс, Маргарита училась отличать Аристотеля от Августина.
Девочка писала латинские цитаты на полях псалтыря и спорила с монахами о свободе воли, не дожидаясь разрешения. А когда ей исполнилось двенадцать, ее союзником стал мальчик с живыми глазами — Франциск, брат, с которым им предстояло перевернуть Францию.
Они были почти погодки — он 1494-го, она 1492-го.
Он мечтал о рыцарских турнирах, она — о книгах, написанных не пером, а судьбой. Вместе они выросли в ту самую пару, о которой хронисты позже писали с недоумением:
«Он — король, чьи шутки знали все, она — королева, чьи мысли понимали немногие.»
Когда Франциск I взошёл на трон в 1515 году, Маргарита осталась при дворе — не как украшение, а как собеседница. Она не строила интриг, не ловила взглядов — просто задавала вопросы, после которых мужчины начинали сомневаться в себе.
К тому времени она уже была замужем за Карлом IV Алансонским. Брак был приличным, но скучным, как латинская грамматика. Муж читал хроники о крестовых походах, а она — письма Эразма Роттердамского.
При Франциске двор стал её салоном: здесь она собирала поэтов, переводила псалмы, прятала еретиков, переписывалась с Меланхтоном, а ещё — выслушивала любовные жалобы брата.
Вся Франция привыкла: если у короля на лице тень — значит, он ссорился с сестрой.
Часть 2. Философы и тайные письма
Когда Франциск I стал королём, Франция сияла победами — но недолго.
В феврале 1525-го под Павией это сияние обернулось тенью: армия разбита, сам король — в испанском плену, а его шурин, герцог Карл д’Алансон, умер на обратном пути домой.
Так Маргарита осталась вдовой — и единственным членом семьи, кто не опустил руки.
Она не сидела в трауре: оседлала коня, собрала небольшой эскорт и отправилась в Мадрид. Ей тогда было тридцать три — возраст, когда другие вдовы мечтали о втором браке, а она ехала выручать брата-короля.
В хрониках записано:
«Она вошла в Мадрид не как пленница, а как посол милосердия».
Император Карл V принял её с вежливостью и любопытством. Маргарита говорила спокойно, но так, что придворные крестились. Через несколько месяцев плен закончился: Франциск вернулся домой, и вся Франция знала, кому обязана его свободой.
Вскоре после этого, в 1527-м, она вышла замуж вновь — за Генриха д’Альбре, короля Наварры. Молодой, горячий, своенравный — он был ей скорее сыном, чем мужем, но именно этот союз дал ей собственное королевство.
Она перенесла двор в Нерак и сделала его убежищем для поэтов, философов и всех, кого парижская Сорбонна уже готовилась сжечь.
Клеман Маро читал ей свои стихи, Рабле спорил о Боге, а она, сидя у окна с книгой псалмов, улыбалась и говорила:
— Пишите. Бог разберётся в ваших ошибках позже.
В те годы Маргарита вела переписку с Эразмом Роттердамским, Меланхтоном, с теми, кто осмелился думать без страха.
Она сама писала проповеди, псалмы, пьесы — и главное, «Гептамерон», в котором десять рассказчиков, укрывшихся в монастыре, делятся историями о любви, вере и разочаровании. Формально — лёгкое чтение для досуга, на деле — проповедь разума в стране, где уже пахло кострами религиозных войн.
Во дворце Нерака по утрам слышали шуршание пера по бумаге и шаги: королева обходила свои сады, разговаривала с травами, а потом диктовала секретарю.
Один из придворных писал:
«Она умела придавать смысл даже тишине».
Инквизиторы видели в ней еретичку, но брат-король успешно защищал её:
«Маргарита верит чище, чем все священники Парижа», — сказал он однажды.
А она ему ответила письмом:
«Мой брат, вы ищете славу — я ищу смысл».
И, пожалуй, в том веке только ей удалось найти и то, и другое.
Часть 3. Последняя гуманистка
После 1540-х Франция стала другой. Перо уступило шпаге, книги — проповедям, а на улицах Парижа чаще слышали крики, чем цитаты. Ренессанс, который Маргарита вырастила словом, постепенно уступал место векам страха.
Франциск I умер весной 1547 года.
Для Франции — конец блестящей и опасной эпохи, где рядом с пером всегда лежала шпага. Для Маргариты — начало молчания. Хроники писали, что она три дня не выходила к людям, сидела у окна с письмом брата, и только раз сказала вслух:
— Я потеряла того, кто умел слушать.
Её дочь, Жанна д’Альбре, унаследовала не только корону Наварры, но и опасное наследие матери — ум и убеждения.
Позже Жанна станет одной из первых протестантских правительниц Франции, матерью Генриха Наваррского — того самого, кто принесёт Франции Эдикт Нанта и мир.
Но пока она ещё юна, а Маргарита тихо учит её латыни и терпению.
Во дворце Нерака больше нет поэтов, но всё ещё пахнет бумагой и сухими розами. Королева пишет короткие заметки — не для печати, а «для того, чтобы память не осиротела». Она больше не спорит с богословами, не пишет философам — только Богу.
В одном из последних писем, написанном дрожащей рукой, она признаётся:
«Я думала, что вера — это свет.
Теперь знаю, что свет — это тишина.»
Маргарита умерла 21 декабря 1549 года, в пятьдесят семь, в своём любимом доме в Одене.
Похоронили её просто: без золота, без процессий, только с открытой книгой на груди.
Современники говорили, что с её смертью умерло время, когда женщин слушали не из вежливости, а из интереса.
Её прозвали «последней гуманисткой» — и, пожалуй, впервые в истории это было не оскорблением, а эпитафией.