Илью разбудил кошмар. Во сне он был прикован наручниками к манекену в бальном платье, и они, как заведенные, кружились под хриплый, заезженный вальс, с потолка сыпался блестящий конфетти, оказавшийся на поверку измельченными двойками из дневника. Он проснулся в холодном поту. Реальность оказалась страшнее.
Его личная противостояние с гравитацией и ритмом, известная в узких кругах как полное отсутствие координации, готовилась выйти на публику. Школьный бал с вальсом был для Ильи не праздником, а предстоящей публичной казнью, где в роли гильотины выступали его собственные ноги.
Приговор и хор советчиков
Объявление о бале. Завуч, Клара Петровна, женщина, чей голос мог заменить сирену гражданской обороны, сидела с видом прокурора, выносящего смертный приговор.
— Танцы — это визитная карточка ученика! — гремела она. — Кто не танцует, тот… того мы заставим танцевать!
Дома его ждал свой трибунал в лице отца.
— Вальс? — растянул он, и в уголках его губ заплясали чертики насмешки. — Ну что ж, поздравляю. В твоем возрасте я гонял в футбол, а мой сын будет выделывать кренделя.
— Пап, я не могу! У меня ноги не слушаются!
— Ничего удивительного, — философски заметил отец. — Видел я эти ваши репетиции. Напоминает попытку погрузчиком заправить постель. Главное — лицо. Держишь маску непроницаемого идиота. А ногами в это время месишь грязь, как трактор.
На следующий день Илья повстречал своего друга Костю.
— Вальс? — фыркнул он. — Ну ты даешь. Чего там сложного? Обнимаешь деваху и трясешь ей, как мешок с картошкой.
— Это вальс, а не разгрузка вагона!
— А какая разница? И там, и там главное — не обделаться.
Ад репетиций и зеркало позора
Танцкласс стал для Ильи филиалом ада. Стены были обиты материалом, напоминающим подошву от кирзового сапога, а по периметру стояли зеркала — безжалостные свидетели его унижения.
Молодая хореограф, Алиса Витальевна, пахла духами и разочарованием.
— Илья, дыши! Представь, что ты травинка на ветру!
— Я не травинка, — хрипел Илья. — Я бревно.
В зеркале он видел, как его тело превращалось в набор разрозненных деталей. Руки становились жесткими, как сломанные оглобли. Ноги путались, будто их завязали узлом. Рядом пары кружились, а он был похож на ракету-носитель, которая не могла оторваться от земли.
Союз циников
Бал начался. Илья стоял в новом пиджаке — удивительном произведении китайской легкой промышленности, которое не мялось, не дышало и пахло будущим, от которого тошнило.
И тут он увидел ЕЁ. Соню. Она сидела на стуле в стороне от танцпола, с легкой, почти незаметной хромотой подходя к буфету. Полгода назад она, звезда художественной гимнастики, порвала связки.
— Что, герой, тоже решил принести себя в жертву алтарю мещанской эстетики? — бросила она.
— Меня принесли в жертву. А ты что здесь делаешь?
— Наслаждаюсь зрелищем. Пришла посмотреть, как все это разобьется о суровые рифы реальности.
Она присела на стул.
— Садись. С твоей-то координацией тебе в этой мясорубке делать нечего. Лучше со мной поёрничай.
Илья, ошеломленный, плюхнулся рядом. Это было спасение.
Танец, которого не было
Музыка зазвучала. Тот самый вальс. Пары закружились. А Илья и Соня сидели в своем углу и вели свою войну — войну остроумия против всеобщего притворства.
— Смотри, смотри, — тыкал Илья пальцем. — Кажется, он ведет ее не в вальсе, а на допрос.
— Ага, — фыркнула Соня. — А вон те выглядят так, будто репетируют эвакуацию из горящего цеха.
Они смеялись, их тихий, язвительный смех был их личным протестом. Илья забыл о своем страхе. Он был здесь не неудачником, а наблюдателем.
Утро после…
Их несостоявшийся вальс, состоявший из язвительных реплик и молчаливого понимания, оказался самым честным танцем того вечера. А когда всё закончилось, Илья понял, что это был единственный танец, который он станцевал не ногами.
Он вышел из школы, потянулся и улыбнулся. В кармане его ужасного пиджака лежал телефон с номером Сони. Впереди было предвкушение будущих свиданий, полных смеха и возможно поцелуев. От этих мыслей Илья краснел и улыбка не сходила с его лица.
На следующее утро Илья снова проснулся с улыбкой. Во сне он не падал. Он стоял на краю танцпола, а на том самом стуле, как спасительный маяк, сидела Соня и показывала ему большой палец вверх, на котором был нарисован насмешливый смайлик.