Все части здесь
Глава 36
Долго ехали молча. Только где-то у самой кромки леса дед вдруг заговорил негромко, будто самому себе:
— Знашь, унуча, любови у человека много не быват. Она завсегда одна, как река. Токмо течеть по-разному. У кого ить тихо — меж камней да мха, у кого шумом да пеной, а у кого вдруг пропадеть под землю, чтоба у другом месте выйтить.
Настя слушала, не глядя на него, губы чуть дрожали.
— Я думала, дедуся, — прошептала она, — ежеля Бог дал любить — так ужо навсегда.
— Оно и есть навсегда, — подтвердил он, — да токмо место и час у любви свои. Не завсегда человек с тем живеть, кого любить. Быват так, што Господь разлучить спешить — не наказанье то, а милость. Значица, путь твой иной, а любовь та же, — он помолчал, смахнул с бороды талую каплю. — Вон, посмотри, как речка течеть. Была ручьем, стала рекой. Так и сердце человеческое — ищеть, куда ему пролечь.
Настя кивнула, не могла слова вымолвить, только глядела на дорогу, по которой тянулся глубокий след телеги.
— А если, дедуся, потома сведеть он нас? — тихо спросила она.
Тихон улыбнулся устало, ласково:
— Мабуть, и сведеть. В ином месте, в ином времени. Ничевой не пропадаеть у Бога: ни слово, ни слеза, ни любовь. Усе хранитси. Токма дождатьси надоть.
Дальше ехали молча. Лес все гуще, воздух плотней, колеса тише. И Насте вдруг показалось, что не дорога их ведет, а сама судьба — через ветви, сквозь свет и тень — туда, где начнется иная жизнь. Со знанием, что где-то есть он…
Да только все вдруг по-иному повернулось.
…Телега покачивалась на ухабах, скрипела, как старый сундук, пахло сырым деревом и сеном. Настя дремала, склонившись над Анфисой; та спала крепко, ротик приоткрыт, пальцы подергиваются. Дед Тихон на облучке тихо покашливал, будто сам с собой говорил во сне.
Дорога тянулась сквозь лесок, и все казалось усталым, бесконечным — и только где-то вдали справа, блестела тоненькая жила реки.
И вдруг — короткий, сдавленный вскрик.
— Матерь Божья!.. — выдохнула Марфа, хватаясь за борт телеги.
Настя вскинулась, дед встрепенулся, едва не выронив вожжи.
— Чевой?
Но Марфа не могла ответить. Глаза ее застыли, глядя куда-то вдаль, поверх головы Ворона.
— Господи… — прошептала Марфа. — Мамка… мамка моя тама, покойница. Да чевой жа енто такоя? Пошто я яе вижу? Не к добру енто.
Слезы блеснули на ее щеках — и тут же резкая боль скрутила низ живота, вспыхнула жаром. Бедная баба согнулась, обеими руками вцепилась в колени.
— Ай!.. — выдохнула она хрипло. — Дед Тихон!..
Дед обернулся на крик, побледнел.
— Да чевой жа ты… нешто рожаешь?
— Дед, стой! — крикнула Настя.
Дед рванул вожжи на себя:
— Тпру, стой, Воронушко! — дед сдернул коня с хода.
Марфа, вся мигом сделалась потной, будто в жаркое лето, глядела туда, в одну точку.
— Мамка… моя говорить вертатьси надоть. Севодни младенчик появитси.
И тут же схватилась за живот, склонилась вперед, лицо ее исказилось от боли. Сотни мыслей пробежали у нее в голове — страх, радость, ужас, надежда. Она судорожно, едва не сквозь зубы шептала: «Ай… а-а… шибко больна…» — каждое слово стоило усилия.
Дед, моментально сообразил и спросил у Насти:
— Как думашь, унуча, долго мы ехали? — строго спросил он, оглянувшись на Настю; голос дрожал от напряжения и тревоги.
Настя, не раздумывая, ответила тихо, но твердо:
— Недолго, деда.
Дед сжал челюсти, крикнул Марфе через плечо:
— Вертатьси будем, выдержишь?
Марфа с трудом кивнула, губы иссохли, дыханье стало прерывистым, холодный пот выступил на лице:
— Да… продержуси…
И дед принял решение. Он дернул вожжи, телега заскрипела — развернулся назад. Ветер вихрем коснулся лица Насти, ветки дрогнули, и дорога казалась теперь длинной и неприветливой. Легкая радость коснулась души Насти — она снова увидит Степу.
Легкая тревога коснулась души Марфы — встреча с Митрофаном снова откладывается.
Дорога казалась бесконечной. Марфа кричала, будто боль разрывала ее на части. Она прижалась к телеге, сжав руки, глаза закрылись, живот сводило судорогой. Кожа на лбу блестела испариной, губы побелели. Страх смерти, страх за дитя, страх не справиться — все смешалось в один крик души.
Настя держала ее за руку:
— Держись, тетка Марфа, я с тобой…
Анфиска испуганно смотрела на все происходящее, тихонько подвывала.
И вот показалась деревня: уже мелькали впереди крыши, трубы, дым из труб…
Марфа стонала то тише, то громче, тело ее дрожало.
Тихон придержал лошадь, обернулся — глаза хмурые, тяжелый взгляд, в нем тревога и решимость.
— Повитуха-то есть у вас? — спросил, к Марфе обращаясь, но та уже ничего не соображала, стонала, хваталась за грудь, дышала часто, будто тонула.
Анфиса, до того тихая, вдруг воскликнула:
— Енто та, што младенчиков принимает?
Настя с дедом в один голос крикнули:
— Да! — и с надеждой посмотрели на девчушку.
— Есть! Бабка Лукерья! — радостно крикнула Анфиса и торопливо добавила испуганно:
— Токма она ж на другом краю деревни живеть.
— Ну, значица, туда и держим! — рявкнул Тихон, вскинул вожжи, и конь, будто все понял, дернулся, зафыркал и потянул телегу по ухабам. Колеса ухали, черный снег хрустел, усилившийся ветер стегал по лицам.
Марфа лежала бледная, губы сухие, глаза остекленели. Настя, держа ее за руку, чувствовала, как боль проходит через тело женщины, будто волнами: по пальцам, по плечу, в сердце — и дальше.
Деревенские, завидев телегу, уехавшую рано утром, загудели.
— Вернулиси, слышь-ко!
— А я жеть говорила, не доедуть!
— Не дело енто с колдунами путатьси.
— Ага, он ей, поди, не ту траву подсунул!
— Али наоборот — помог родить побыстрее!
— Смотри, смотри, как спешать!
— Во, во, я и говорю: не к добру енто, коли обратно едуть!
Старики на завалинках подались вперед, прищурились.
Молодки высыпали к заборам, пряча улыбки и крестясь.
Ребятишки прямо по грязи — за телегой, галдят, как воробьи.
— Эй, деда Тихон! — крикнул кто-то из-за плетня. — Куды несешьси-то?
— К бабке Лукерье! — крикнула за деда Анфиска.
— А-а, понямши, — протянула какая-то баба. — Значица, дитя идеть у мир.
И тут же за ее спиной другая, шепелявя:
— А мабуть, и не дойдеть. Бог токма судья. Ить не дело с колдунами путатьси.
Слух полетел по улице, как весенний дым.
«Вернулиси… не довезли… колдун с бабой обратно едуть… роды началиси… к Лукерье мчать…»
И каждый прибавил к правде по слову-другому: кто — про «страшные травы», кто — про «дитя от нечистой силы», а кто — про то, что сам видел, как у Насти глаза светились, будто огоньком, когда телега мимо пролетала.
Телега, вся в глине и мокром снегу, подкатила к покосившейся избе на самом краю деревни. Из трубы — черный дым валит, у крыльца — старый клен, на нем ворон каркает. Конь фыркал, переступая с ноги на ногу.
Тихон, не дожидаясь, пока телега остановится, спрыгнул, шагнул к калитке и крикнул:
— Лукерья! Подсоби.
Изнутри донесся сиплый кашель, потом глухой голос:
— А кому я, старыя, понадобиласи? Пошто?
Дверь приоткрылась, и на пороге показалась женщина, сухонькая, с лицом рябым, как выветренный камень, в черном платке, а глаза живые, зоркие, цепкие.
— Роды у Марфы! Подсобляй.
Лукерья не стала медлить и расспрашивать. Только кивнула деловито. Все поняла, мол.
— Давайтя, давайтя, у хату! У хату! — крикнула бабка.
Татьяна Алимова