Щелкнул замок чемодана.
Вадим, мой сын, обнял меня так крепко, что заломило больное бедро.
— Мам, ты тут не скучай. Вероника о тебе позаботится. Ремонт — дело такое, два месяца пролетят быстро.
Я кивнула, выдавливая улыбку. Я всегда была мастером по выдавливанию улыбок.
— Конечно, сынок. Хорошей командировки.
Вероника, его жена, сияла рядом. Идеальная укладка, белоснежный кашемировый костюм. Она пахла дорогими духами и успехом.
— Вадик, не волнуйся! Мы с мамой Галиной будем как лучшие подружки!
Она поцеловала его в холле.
Дверь захлопнулась.
Я медленно побрела в отведенную мне комнату, опираясь на палочку. Дом наполнился гулким эхом шагов.
Вероника вошла следом. Улыбка... просто сползла с ее лица. Будто ее стерли ластиком.
Она обвела взглядом комнату.
— Так, Галина Петровна. Давайте сразу к правилам.
Я опешила.
— К правилам?
— Вы здесь гость. Временный. Мой дом — мои порядки.
Ее голос стал другим. Без той медовой сладости, которую она разливала для Вадима. Он стал плоским, как лезвие ножа.
— Я не привыкла к посторонним. От вас пахнет... другим домом. Старостью.
Я сжала рукоять палочки.
— Я постараюсь не мешать, Вероника.
— Вы уже мешаете. — Она брезгливо коснулась пальцем шторы. — Проветривать тут три раза в день. И чтобы вашей палочкой не царапали паркет. Он дорогой.
Она вышла, плотно прикрыв дверь.
Я села на кровать. Комната была стерильной, чужой. Пахло чем-то химическим, резким, как в больнице. Не домом.
Первый день я почти не выходила. Нога ныла.
На второй день голод заставил меня доковылять до кухни.
Вероника пила ярко-зеленый сок за огромным стеклянным столом. Рядом дремал огромный дог, Барон. Его шерсть лоснилась.
— Доброе утро. — проскрипела я.
Вероника медленно подняла глаза.
— Завтрак? Вадим вам не сказал? Мы не завтракаем. Смузи. И детокс.
— Мне бы... овсянки. Самой простой.
Она цокнула языком. Звук был громким в этой мертвой кухне.
— У меня нет времени на ваши каши. Испортите мне плиту. И запах... Я не выношу запах вареного молока.
Она встала, взяла с пола тяжелую металлическую миску. В ней оставались темные влажные крошки.
Она демонстративно сполоснула ее под краном. Не мыла. Просто сполоснула.
Потом зачерпнула из кастрюли, стоявшей на плите, вчерашнюю остывшую гречку. Видимо, варила для пса.
И с грохотом поставила передо мной.
Миска была холодная. От нее несло псиной и железом.
Я смотрела на эту серую массу в собачья посуде.
— Ты будешь есть то, что дают. Или останешься голодной.
Это было сказано ровно. Без крика. Как констатация факта.
Я подняла на нее глаза.
— Я не буду это есть.
— Как хотите. — Вероника пожала плечами и поставила миску на пол. — Барон, доедай.
Пес жадно ткнулся мордой в гречку.
Я, опираясь на палочку, развернулась и пошла обратно.
Ноги дрожали. Но не от боли.
В тот же вечер я достала свой старенький кнопочный телефон.
Я нашла в меню, как включается диктофон.
И положила его в нагрудный карман халата.
Телефон лежал в кармане, как грелка. Маленький, теплый и живой.
Красный огонек записи тускло горел.
Вечером я позвонила Вадиму.
— Сынок, у вас... есть какая-то еда? Вероника так занята...
— Мам, ну ты чего? — Голос у него был усталый, гулкий. — В чем проблема? Я Веронике оставил полную карту. Попроси ее, она закажет тебе все, что хочешь.
— Я не хочу ее беспокоить...
— Мама, не придумывай. Вероника — золото. Просто скажи ей.
Я положила трубку. Он не понял. Он был далеко, он решал «важные задачи». А моя была — неважная.
На следующий день я, собравшись с духом, снова пошла на кухню. Диктофон был включен.
Вероника протирала серебряные приборы.
— Вероника, Вадим сказал...
Она резко обернулась.
— Что вам сказал Вадим?
— ...чтобы я сказала тебе, что мне нужно купить... Кефир, хлеб и...
— Покупать? — она засмеялась. Сухо, неприятно. — То есть, я теперь еще и ваш личный курьер? Я свой дом не захламляю кефиром. От него кислый запах.
— Но мне нужно что-то есть.
Она задумалась на секунду, глядя на меня так, будто решала, куда пристроить неудобный стул.
— Хорошо. Заказывайте себе доставку. Но с одним условием.
Она подошла к двери, ведущей в холодный гараж, и открыла ее.
— Продукты хранить — здесь.
Она указала на маленький, старый холодильник «ЗиЛ», стоявший у стены, рядом с мешками собачьего корма и канистрами с омывателем.
— В мой холодильник вы ничего ставить не будете. У меня там... — она повела рукой, — ...баланс. А ваши продукты... пахнут.
Я заказала доставку на свою пенсию.
Курьер принес пакет. Я, кряхтя, донесла его до гаража.
Вечером, когда я хотела сделать себе бутерброд, она остановила меня в дверях кухни.
— Куда?
— Я... хлеб...
— Вы будете есть в своей комнате. На кухне мы едим только вместе. А мы вместе не едим.
Она говорила это так, будто объясняла ребенку, почему нельзя совать пальцы в розетку.
Я принесла свою еду в комнату. Кефир был ледяной, от него ломило зубы.
Я сидела на кровати, ела черный хлеб и чувствовала себя так, будто ворую.
Дом Вероники был ее крепостью. Стерильной.
Главным ее врагом был запах. Любой чужой запах.
Она вошла ко мне без стука, когда я лежала. В руках у нее был баллончик с освежителем.
Запах ударил в нос — резкая, химическая лаванда.
Она демонстративно распылила его по углам моей комнаты.
— Что-то у вас тут... душно. Запах... — она поморщилась, — ...специфический.
Я поняла, о чем она. Запах старости. Запах моих лекарств.
— Вы не могли бы не выходить так часто в гостиную? — она небрежно протерла дверную ручку салфеткой.
— Мне нужно... ходить.
— Ходите у себя. Я потом устаю проветривать. Весь дом пропитывается этой... вашей атмосферой.
Она сделала паузу у двери.
— И палочкой своей. Вы слышите, какой от нее стук? Барон нервничает.
Она ушла.
Я осталась сидеть в облаке этой химической лаванды.
Ночью я проснулась оттого, что задыхалась. Нога разболелась.
Я потянулась за таблетками и увидела, что пузырек пуст.
Я точно помнила, что там оставалось еще на неделю.
Я обыскала тумбочку. Пусто.
Я доковыляла до кухни. Вероника сидела в темноте, пила воду.
— Ты не видела мои таблетки? От давления.
Она лениво повернулась.
— А. Эти? Я выбросила.
У меня подогнулись ноги.
— Как... выбросила?
— У них срок годности вышел.
— Он не вышел! — закричала я, так громко, как не кричала давно. — Он через месяц только!
— Галина Петровна, не надо на меня кричать. — Голос Вероники был спокоен. — Я навела порядок в вашей аптечке. Там был хлам. Вы бы еще мышьяк хранили.
Она смотрела на меня в упор. Прямо в глаза.
— Это были мои таблетки. Мои.
— Закажете новые.
Она встала и прошла мимо меня.
Я осталась стоять посреди кухни.
Я вернулась в комнату и достала диктофон.
Нажала «Стоп». И включила «Прослушать».
Комнату наполнил чужой, холодный голос: «...срок годности вышел...»... «...навела порядок в вашей аптечке...»... «...Барон нервничает...»... «...будете есть в своей комнате...»
Я нажала «Сохранить».
И снова — «Запись».
Шла шестая неделя. Я превратилась в тень.
Я почти не выходила из комнаты, чтобы не провоцировать ее брезгливость.
Я научилась мыть свою тарелку и чашку в ванной, тайком, чтобы не «загрязнять» ее идеальную кухню.
Мой старенький телефон был почти заполнен. Десятки файлов. Короткие, ядовитые диалоги.
Я ждала.
Последней каплей стала не еда. И не лекарства.
На комоде в гостиной всегда стояла фотография. Мой покойный муж, Егор, держит на плечах маленького Вадика. Они оба смеются.
Это была единственная вещь из моей старой квартиры, которую Вадим привез сюда, когда перевозил меня. Сказал: «Пусть дед тут стоит. Наш талисман».
Я вышла попить воды. Фотографии на комоде не было.
Только белый, идеальный прямоугольник пыли, который Вероника еще не успела стереть.
У меня перехватило дыхание.
— Где?
Вероника поливала орхидею. Она даже не обернулась.
— Что, простите?
— Фотография. Где?
— А, эта. Смешная такая. — Она говорила с легкой, светской скукой. — Я убрала.
— Куда?
— Галина Петровна, у вас есть вкус? Эта уродливая коричневая рамка? Она портила мне весь интерьер.
— Куда ты ее убрала? — я повторила, опираясь на палочку.
— Выбросила. Нет, не рамку, ее в гараж. А саму карточку... кажется, в мусорное ведро. Она все равно выцвела.
Я смотрела на ее идеальную спину.
В эту секунду я перестала ее бояться. Я перестала вообще что-либо чувствовать.
Я молча развернулась.
Я дошла до гаража.
Моя фотография. Мой Егор и мой Вадик.
Она лежала на мешке с собачьим кормом. Рамка была треснута.
Я бережно подняла ее. Прижала к груди.
Вернулась к себе.
Я не плакала. Я просто села на кровать и смотрела на смеющихся мужчин.
Оставалась неделя до приезда Вадима.
Вероника, кажется, почувствовала перемену. Я перестала прятаться.
Я начала выходить в гостиную и садиться в кресло. Я ничего не говорила. Я просто сидела.
Диктофон был всегда включен.
— Что вы себе позволяете? — шипела она, проносясь мимо. — Я вам запретила тут сидеть!
Я молчала.
— Вы оглохли?
Я молчала.
Ее это бесило. Ее бесило мое присутствие.
— Я жду не дождусь, когда вы уберетесь обратно в свою конуру! Вы отравили мне весь дом!
Я смотрела на нее. И запоминала.
Утро приезда Вадима.
Вероника порхала по дому. Она испекла какой-то сложный десерт. Запах ванили и лимона заполнил дом.
Она накрывала на стол. Лучший фарфор.
Я вышла из комнаты. В своем лучшем, хоть и старом, платье.
— О. — она скривилась. — Вы решили устроить сцену? Не портите мне праздник.
— Это и мой праздник. — сказала я.
— Вадим все равно выберет меня. — бросила она, поправляя салфетку. — Вы для него — прошлое. Обуза. А я — его будущее.
— Я знаю.
— Так что сидите и молчите.
Я села за стеклянный стол.
— Я же сказала, вы едите у себя! — взвизгнула она.
— Я буду есть здесь.
Я положила на стол свой старый кнопочный телефон.
Она уставилась на него.
— Что это?
— Это... — я медленно подбирала слова, — ...правда.
В замке повернулся ключ.
— Я дома! Родная, я так соскучился!
Голос Вадима. Громкий, живой, счастливый.
Вероника метнулась к нему, ее лицо мгновенно преобразилось, стало любящим, нежным.
— Вадик! Любовь моя! Как же я ждала!
Она повисла у него на шее.
Я сидела за столом.
Вадим вошел на кухню, улыбаясь, таща чемодан.
— Мама! А ты чего тут? Бледная какая... Вероника, ты ее не кормила? — засмеялся он.
— Я...
Я посмотрела на Веронику. На ее лице была холодная, победная усмешка.
И я нажала на центральную кнопку телефона.
Из маленького динамика раздался резкий, неприятный, но очень четкий голос Вероники.
«Ты будешь есть то, что дают. Или останешься голодной».
Смех Вадима оборвался.
Он медленно отстранил Веронику.
— Что?
Он посмотрел на меня, потом на жену, и нервно рассмеялся.
— Ника, что за... розыгрыш? Мам, это же шутка?
Вероника тут же ухватилась за эту мысль.
— Конечно, милый! Мы просто... у нас тут свои шутки! Галина Петровна, скажите ему!
Она смотрела на меня, и в ее глазах был приказ.
Я ничего не ответила. Я просто нажала следующую запись.
«Вы будете есть в своей комнате. На кухне мы едим только вместе. А мы вместе не едим».
Лицо Вадима темнело.
— Ника?
— Она меня провоцировала! — Голос Вероники стал высоким. — Она ходила, стучала своей палкой, она все пачкала! Она специально!
Я включила следующую.
«Весь дом пропитывается этой... вашей атмосферой».
— Этого не было! — закричала Вероника. — Это монтаж! Вадик, ты веришь этой старой...
Она осеклась. Но было поздно.
— А это, Вероника, тоже монтаж? — спросила я.
И включила запись про таблетки.
«Я навела порядок в вашей аптеке. Там был хлам».
Вадим перестал дышать. Он посмотрел на меня, потом на жену.
Его голос стал очень тихим. Страшным.
— Ты. Выбросила. Ее. Лекарства.
— Они были просрочены! — в отчаянии выкрикнула Вероника. — Я заботилась о ней!
— Они не были просрочены, сынок. — сказала я.
Я видела, как в моем сыне что-то рушится.
Он смотрел на жену так, будто видел ее впервые.
— Ты... ты могла ее убить.
— Да что ты преувеличиваешь! — взвилась она. — Ничего бы с ней не случилось! Она симулянтка!
Вадим закрыл глаза.
— Мам. Что еще?
Я встала. Это было труднее всего. Нога затекла.
— Пойдем, сынок.
Я повела его в гараж.
Вероника осталась на кухне. Она начала истерично бить посуду. Фарфор, который она так любила, разлетался на куски.
Я открыла дверь гаража.
И молча указала палочкой на мешок с собачьим кормом.
На нем, в треснувшей раме, лежала фотография. Его отец и он.
Вадим смотрел на нее долго.
Потом он очень аккуратно, двумя руками, поднял ее.
Он коснулся пальцем своего смеющегося лица на карточке. А потом лица отца.
Он сдул с нее пыль.
И повернулся ко мне. В его глазах не было злости. Только опустошение.
— Почему ты молчала?
— Ты бы не поверил, Вадик. Ты был счастлив.
Он кивнул.
Он вернулся на кухню. Вероника сидела на полу среди осколков.
— Вадим! — она бросилась к нему. — Это все она! Она хочет нас разлучить!
Вадим посмотрел на нее.
— Мама, собирай вещи.
— Что?! — Вероника вскочила. — Куда?! В ее развалюху?
— Я отвезу ее в гостиницу. В самую лучшую. А завтра рабочие начнут ремонт в моей... в ее квартире. В три смены.
— А мы? — прошептала Вероника.
— А нас нет, Ника. — Он положил телефон на стол. — Я не знаю, кто ты.
Я сидела в гостиничном номере. Пахло чистотой. Но не стерильностью.
Через неделю Вадим забрал меня.
Моя квартира сияла. Пахло свежей краской и деревом.
Вадим принес мои вещи.
— Она подала на развод. — сказал он, не глядя на меня. — Делит дом. Пусть.
Он повесил на стену фотографию. Егор и он. В новой, крепкой раме.
— Мам... прости меня.
Я коснулась его руки.
— Ты не виноват.
— Виноват. — твердо сказал он. — Виноват тот, кто не хочет видеть.
Он пожил у меня месяц. Спал на диване в своей старой комнате.
Я не спрашивала его ни о чем.
Я просто варила ему суп.
Я не чувствовала себя победительницей. Месть не приносит радости.
Я просто вернула себе свой дом. Свой запах. И свое право на чашку овсянки.
А Вероника... Я слышала, она продала дом. И купила квартиру в центре.
И еще одну собаку.
Прошло полгода.
Моя нога почти не болела. Я даже перестала брать палочку, выходя в магазин.
Ремонт давно закончился.
Вадим приходил два раза в неделю. Он похудел, в уголках глаз залегли морщины.
Он садился на кухне, ел мой суп. Но он больше не смеялся.
Записи на диктофоне не починили моего сына. Они его сломали.
Развод был грязным. Вероника отсудила не только половину дома, но и требовала алименты, утверждая, что из-за стресса потеряла «высокооплачиваемую работу».
Она получила деньги. Она получила свободу. Она получила новую квартиру.
А мой сын получил тихие вечера на моей кухне. И пустоту в глазах.
Я смотрела на него и понимала, что справедливости не случилось.
Вероника не поняла. Она не почувствовала. Она просто... проиграла раунд и перешла в другую игру.
Я чувствовала себя виноватой. Моя правда, мой диктофон — они должны были освободить, а они убили. Убили моего сына.
В тот вечер раздался звонок. Незнакомый номер.
Я не хотела отвечать, но он звонил настойчиво.
— Да?
— Галина Петровна? — Голос был чужой, мужской.
— Да.
— С Вадимом... Вадим Егорович в беде.
У меня похолодело все внутри.
— Что с ним?
— Он... он приехал на старую дачу. Вашу. Кажется, что-то с сердцем. Он не мог говорить, просто прислал сообщение. Адрес. И "мама"...
— Я... я сейчас...
— Не надо полицию, — быстро сказал голос. — Он просил... он пьян. У него будут проблемы. Я его коллега. Я просто... я боюсь, что...
Я уже натягивала пальто.
— Я сейчас приеду!
— Я заеду за вами. Я рядом.
Через пять минут у подъезда остановился черный внедорожник.
Я, ничего не соображая, схватила палочку и выбежала.
Дверь открылась. Я села на заднее сиденье.
— Скорее!
Машина рванула с места.
За рулем сидел незнакомый мужчина.
Рядом, на пассажирском сиденье, медленно обернулась женщина.
Она сняла темные очки.
Вероника.
Она улыбнулась.
— Здравствуйте, Галина Петровна.
Я дернула ручку двери. Заблокировано.
— Что... что это значит? Где Вадим?
— Вадим? — она засмеялась. Тем сухим смехом, который я помнила. — Вадим сидит на вашей кухне. Ест ваш суп. Он даже не заметил, что вы ушли.
— Куда... куда вы меня везете?
— Вы сломали мне жизнь. — сказала она ровно. — Вы, своим кнопочным телефоном. Я потеряла все. Свой дом. Свой... баланс.
— Тебе заплатили! Ты получила деньги!
— Деньги — это не всё. — отрезала она. — Есть репутация. Есть победа. Вы у меня ее отняли.
Я начала стучать в окно.
— Никто не услышит. — Мужчина за рулем, здоровенный амбал, даже не посмотрел на меня.
— Что вам нужно?
— Справедливости. — сказала Вероника. — Я просто хочу, чтобы все было по-честному.
Машина свернула с шоссе на проселочную дорогу.
Та самая дача.
Они вытащили меня из машины. Я упиралась, но что я могла сделать?
— Отпустите!
Они несли меня к погребу.
— Ты... ты сумасшедшая!
— Я просто люблю порядок. — сказала Вероника. — А вы — беспорядок. Вы все испортили.
Мужчина открыл тяжелую дверь.
И они бросили меня вниз.
Я скатилась по ступеням, больно ударившись ногой. Той самой, больной.
Крик застрял в горле.
Наверху, в квадрате серого неба, появилось лицо Вероники.
Она смотрела на меня сверху вниз.
Потом она бросила что-то.
На ступеньки упала ржавая металлическая миска.
А следом — мешок. Из него посыпался сухой коричневый корм.
— Ты будешь есть то, что дают, Галина. Или останешься голодной.
Тяжелая дверь захлопнулась.
Лязгнул засов.
Читать продолжение
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.