Партизанское детство и плен
“Вы чего тут делаете?!” – голос немецкого эсэсовца заставил 15-летнего Женю Ковалёва похолодеть от страха. “Мы… скотину ищем” – выдавил подросток первую ложь, которая пришла в голову. Рядом с ним стоял его друг, Петя Лисичкин.
Но немецкие солдаты не поверили деревенским паренькам – их тут же скрутили и повели под дулами автоматов в штаб. Этот майский день 1943 года решил судьбу Евгения: так он попал в лапы фашистов и начал путь, который приведёт его в самый страшный лагерь смерти – Освенцим.
Евгений Филиппович Ковалёв родился в декабре 1927 года в Смоленской области. Рано остался сиротой – мать умерла, когда малышу было лишь три года, а отца он не помнил. Мальчика воспитывали старшие братья, и до 1941 года Женя жил в семье старшего брата.
Мирное детство оборвалось, когда началась Великая Отечественная война. Немцы быстро оккупировали Смоленщину, и приближение фронта чувствовалось во всём. Позже Евгений вспоминал, как перед войной, копая картошку на совхозном поле, крестьяне прислушивались: прикладывали ухо к земле – откуда доносятся раскаты стрельбы.
Вскоре дороги заполнились беженцами, но семья Ковалёвых всё ещё надеялась, что немецкую армию удастся остановить.
Когда фашисты вошли в их деревню, вокруг уже действовали советские партизанские отряды – часть красноармейцев, не сумевших выйти из окружения, ушли в леса. 13-летний Женя не остался в стороне: вместе с другом Петрухой (Петром) Лисичкиным он стал разведчиком-связным при партизанском отряде.
Деревенские подростки наблюдали за дорогами и железной дорогой, указывая партизанам удобные подходы, где можно было заложить взрывчатку на пути врага. “Мы с Петей показывали партизанам подступы к железной дороге, где лучше пустить поезд под откос,” – рассказывал Ковалёв. Риски были смертельные, но юные разведчики были непоколебимы.
Всё оборвалось в мае 1943-го. Немцы выследили юных партизан. Евгений и Петя оказались в руках гестапо. Сначала их держали в местной комендатуре, потом перевезли в тюрьму городка Рудня в Смоленской области. Там, в сырых камерах, начались бесконечные допросы с пытками.
“Привязывали нас к лавкам и били плётками,” – вспоминал Ковалёв о тех допросах.
Фашисты требовали выдать местонахождение партизанского лагеря, сообщников, схроны оружия – но 15-летние подпольщики молчали. “Нас избивали до потери сознания везде, куда ни привозили,” – рассказывал Евгений. Из Рудни их вскоре переправили в Витебскую тюрьму – та же картина: недели истязаний, кровь, голод, страх. Но подростки так и не выдали партизан.
Спустя несколько месяцев истерзанных узников решили отправить дальше. В августе 1943 года Евгения, Петю и десятки других заключённых погрузили в товарные вагоны для скота. “Эшелон шел на запад…” – говорит Ковалёв.
Никто из пленных не знал, куда их везут. Несколько суток состав двигался только по ночам, днём простаивали. В первые дни не давали ни воды, ни еды – люди мучились от жажды и голода в тесном “телячьем” вагоне.
Лишь когда поезд пересек Белоруссию и остановился в городе Лида, охранники на короткое время открыли двери и выдали измученным людям бочку воды и по куску хлеба. Это спасло многих от смерти в пути. Затем узников перегрузили в другие вагоны и снова повезли на запад, всё дальше от дома.
Наконец, глубокой ночью состав остановился у какой-то большой станции. За щелями досок мелькали огни. “Город весь ярко освещён электрическим светом – невиданное дело после тьмы оккупированной России,” – вспоминали узники.
Один из советских парней спросил у конвоя по-польски: что это за город?. Ответ поразил всех: “Аушвиц”. Так Евгений Ковалёв впервые услышал название города Освенцим – не зная ещё, что впереди его ждёт ад одноимённого концлагеря.
Ад Освенцима
Ночью узников выгрузили из вагонов. Вооружённые эсэсовцы с собаками выстроили измученных людей в колонну по четыре человека и погнали к лагерю. За воротами их ждал барак так называемого санитарного пропускника (санпропускник) – место, где новоприбывших “обрабатывали” перед отправкой в основной лагерь. Здесь началось первое унижение.
Всех заставили полностью раздеться перед входом. Подростков, женщин, стариков – никого не щадя, гоняли нагайками, загоняя внутрь. “Нас поливали ледяной водой из шланга”, – вспоминает ветеран.
Ледяной душ был таким, что никто не хотел под него лезть – люди отпрянули от холода. Тогда в ход пошли плётки: охранники хлестали узников, заставляя стоять под ледяной водой, от которой сводило дыхание. После душа всем остригли волосы и густо намазали головы вонючей жидкостью – вероятно, дезинфекционным средством, которое жгло кожу как огонь.
Полотенец не было – дрожащих мокрых людей просто обкидали полосатыми робами из большого ящика. Позже Евгений узнал страшную правду: им досталась одежда заключённых, которых раздели перед расстрелом…
На выходе из санпропускника специальная бригада лагеря сделала каждому заключённому татуировку – нанесла номер на левую руку. “Нам накололи на руке номера”, – рассказывает Евгений. У Ковалёва навсегда остался номер 149568.
“Я был номер 149568 – столько людей до нас уже прошло через этот ад,” – вспоминал он позже. Этот же номер был продублирован на нашивке-треугольнике на груди лагерной робы Евгения, рядом с буквой “R” (русский) – так немцы помечали военнопленных из СССР.
На спине у всех новых узников краской нарисовали большой красный крест– отметка, означавшая, что человек не гражданский, а военный (советский военнопленный). Взамен собственной обуви выдали деревянные башмаки-сабо, которые не подходили по размеру подростку: “Ноги маленькие, а башмаки большие – они страшно натирали, щиколотки стёрлись до крови”, – вспоминал Евгений.
В этой форме и деревянных колодках узник №149568 начал свою жизнь в Освенциме.
После “обработки” Ковалёва и других новичков поместили в карантинный барак лагеря. Карантин длился около трёх недель – 20 дней беспросветного ужаса. В бараке теснилось около 700 человек, новоприбывших подростков и стариков. Каждое утро в карантине начиналось с проверки: немецкие врачи и капо измеряли у узников температуру тела. Фашисты до паники боялись эпидемии тифа.
“Советские военнопленные, которые были с нами в бараке, сразу предупредили: “Ребята, смотрите, чтоб без температуры. Иначе больничный барак – ревир, а путь из него один – прямо в газовую камеру!” – вспоминал Ковалёв слова бывалых заключённых.
Поэтому даже смертельно больные стояли на проверке изо всех сил, притворяясь здоровыми, чтобы не выдать жар.
Ежедневная жизнь в карантине сама по себе была пыткой. Независимо от погоды – дождь, мороз – узников каждое утро выгоняли на улицу на изнуряющие упражнения.
“Нас заставляли бегать до изнеможения, потом ложиться на землю и кататься, как бревно,” – рассказывает Евгений. Измождённых людей при этом били плетями и резиновыми дубинками. Такие мучительные “зарядки” длились часами – до обеда, а после короткого перерыва всё повторялось снова. “Мы падали и теряли сознание от усталости,” – вспоминал Ковалёв.
За 20 дней такого карантина из 700 человек в живых осталось лишь около 150-170 узников – остальные погибли от болезней, истощения и побоев. Каждое утро надзиратели обходили барак и находили несколько окоченевших тел – умерших ночью узников просто вытаскивали за ноги наружу и бросали у стены. Ночью трупы свозили тележками в крематорий.
“Мы засыпали вечером и не знали, доживём ли до утра,” – говорит Евгений. Некоторые товарищи не выдерживали нервного ужаса и шли на проволоку под током, совершая самоубийство на колючей ограде.
Тем немногим подросткам, кто выдержал ад карантина, предстояло перейти в основной лагерь. Выживших распределили по баракам лагеря Аушвиц-II (Биркенау) – именно это место чаще всего и называют Освенцимом. За двойным рядом колючей проволоки тянулись бесконечные ряды бараков на бывшем болоте Бжезинка. Над главными воротами цинично сверкала кованая надпись: “Труд освобождает”.
Евгений попал в деревянный барак №32, вместе с десятками других подростков. Их сразу приписали к рабочей команде, задачей которой было строительство овощехранилища на территории лагеря.
С утра до вечера узники копали грунт под подвалы, таскали на носилках землю и кирпичи. От непосильной работы и голода ребята буквально превратились в ходячие скелеты. Кормили их ужасно – утром кипяток (так называемый чай), днём баланда из гнилой брюквы или турнепса, вечером кусочек чёрного хлеба и снова кипяток.
“Хлеб выдавали – одну буханку на четверых”, – вспоминал Ковалёв. Постоянный голод терзал людей, и к зиме узники начали замерзать от слабости и тонкой одежды. Полосатые куртки и штаны не грели – многие носили под ними, на голое тело, листы бумаги или мешковины, найденные на стройке. Но спасало мало.
Чтобы не околеть ночью от холода, заключённые кутались в волосы и одежду, оставшиеся от умерших сокамерников. Да, погибших раздевали, а их вещи и даже остриженные волосы оставались на нарах. Условия в лагере Освенцим были нечеловеческими.
Измождённых людей продолжали мучить и вне работы. “Надзиратели издевались над нами, как хотели,” – говорит Евгений. За любое неповиновение или даже подозрение немцы могли убить заключённого на месте. “Если кто-то вызвал у них подозрение – его просто убивали,” – вспоминает Ковалёв. Регулярно устраивались показательные казни и порки – и узников заставляли смотреть на эти расправы.
“Расстрелы и пытки происходили у нас на глазах – мы жили с мыслью, что рано или поздно придёт и наша очередь,” – говорит Евгений. Каждый вечер, возвращаясь в барак после работы, подростки видели в небе чёрный дым – это непрерывно дымили трубы лагерных крематориев. “Они останавливались только на три часа в сутки.
За полтора года, что Женя был в лагере, он трижды оказывался на пороге смерти – его самого трижды выводили на так называемую селекцию.
Особенно страшными были “медицинские” эксперименты, которые нацисты ставили над узниками. В лагерной больнице врачи-эсэсовцы превращались в убийц в белых халатах. “Здоровым людям вливали кровь больных тифом, испытывали на них новые препараты".
Йозеф Менгеле, печально известный “ангел смерти” Освенцима, лично руководил отбором детей и подростков для подобных опытов. Евгений вспоминает, что однажды в лагерь приехал сам Менгеле со своей бригадой, и целую неделю шёл отбор мальчиков 15–17 лет.
“Нас перестали гонять на работу, мы целыми днями сидели в бараке, убирали – ждали результатов селекции,” – рассказывает Ковалёв. К счастью, ему удалось избежать участи подопытного – по каким-то причинам нацисты тогда обошли его стороной. Но угроза оставалась всегда.
В конце 1944 года положение немецких войск ухудшалось, Красная Армия приближалась к Польше. В лагере началась лихорадочная “зачистка”. “В декабре 44-го эсэсовцы взорвали печи крематориев,” – вспоминает Евгений. Нацисты стали спешно уничтожать следы своих преступлений и эвакуировать заключённых вглубь Германии.
За несколько дней до ликвидации лагеря Освенцим Ковалёву и другим молодым узникам пришлось пережить ещё один кошмар. Всех подростков отделили от остальных и перевели в так называемый “цыганский лагерь” – сектор, где до того содержались семьи цыган (рома).
“В бараках семьями жили цыгане, многие – с маленькими детишками,” – рассказывает Евгений. Узники догадывались, что затевается неладное. И однажды ночью весь цыганский лагерь уничтожили. “Там крик стоял! Ужас, что творилось. Утром встали – тихо. Рядом с бараком, где жили цыгане, никого…” – говорит Евгений. Подростки понимали: на месте ромских семей теперь их очередь на смерть.
Однако судьба распорядилась иначе. После уничтожения цыганского лагеря узников-мальчишек неожиданно не отправили в газовую камеру, а погрузили в товарные вагоны и вывезли из Освенцима. Началась лихорадочная эвакуация лагеря смерти перед наступлением Красной Армии.
В начале января 1945 года 17-летний Евгений оказался в очередном эшелоне – вместе с другими подростками его вывезли на территорию Чехословакии, в район Судетских гор. Там, в горах, располагался филиал Освенцима – один из многих вспомогательных лагерей. Евгения определили в бригаду, которая должна была ремонтировать железную дорогу.
Каждый день измученные узники выкладывали шпалы и рельсы, пропуская через израненные плечи сотни килограммов металла. Но тяжелый труд уже не пугал их – впереди все чаще мелькала надежда. “Мы всё чаще видели в небе самолёты с красными звёздами,” – вспоминал Ковалёв о днях в Судетах. По лагерю поползли слухи, что “вот-вот подойдут советские войска”. Немцы нервничали и злились, срывая зло на пленных.
В конце апреля 1945 года эсэсовцы решили устранить и этот лагерь. Однажды ранним утром охрана вдруг подняла всех узников на ноги. “Нас всех выгнали из лагеря, построили колоннами и погнали – окружив злыми овчарками,” – вспоминал Евгений этот марш смерти.
Около двух часов измученных людей гнали куда-то через лес. У одного большого селения колонну остановили и приказали всем сесть на поляне. Подъехали несколько мотоциклов с автоматчиками. “Мы думали приехала расстрельная команда,” – признаётся Ковалёв.
У некоторых нервное напряжение достигло предела: двое ребят вскочили и кинулись бежать. Немцы тут же срезали их очередями на месте, на глазах у товарищей. Остальные застыли в страхе, ожидая своей судьбы. Но вдруг – случилось непредвиденное. Спустя примерно час томительного ожидания охранники переглянулись и резко покинули поляну.
Уцелевших узников подняли, выстроили снова и… погнали обратно, в лагерь. Что произошло – люди не понимали, но вскоре всё выяснилось.
Колонна вернулась за лагерные ворота и узники заметили разительные перемены. “Смотрим – эсэсовцы все куда-то исчезли,” – вспоминал Евгений. На вышках и у ограды вместо немцев стояли незнакомые люди. В лагере их встретили трое вооружённых мужчин с красными повязками на рукаве. “Мы теперь отвечаем за вашу жизнь,” – сказали они узникам.
Это были чешские партизаны, коммунисты из местного подполья. Они успели обезоружить или обратить в бегство охрану филиала Освенцима и взяли лагерь под свою охрану до подхода союзников. Измождённые люди не сразу поверили, что самое страшное позади.
Долгожданное освобождение
Через три дня после побега эсэсовцев в лагерь прибыли регулярные советские части. “Первым шел капитан, а за ним кто-то нёс красный флаг,” – так описывает Евгений момент прихода Красной Армии. Услышав русскую речь, узники не сдержали слёз: те, кто трижды стоял на пороге газовой камеры, рыдали от счастья.
В лагере тут же собрался стихийный митинг. Советский офицер произнёс короткую речь: “Товарищи! Вы все на свободе, вас больше никто не обидит и не накажет!”. Эти слова люди ждали столько месяцев ада.
Буквально сразу в ворота въехала полевая кухня 1-го Украинского фронта. Красноармейцы начали раздавать голодным узникам горячую гречневую кашу.
Однако повар и санинструкторы предупреждали спасённых от смерти людей: “Ребятки, вы сейчас сразу много не кушайте – может быть заворот кишок!”. Евгений вспоминал, что заключённые послушались: “Каждую ложку жидкой каши мы долго-долго смаковали”, не торопясь, чтобы не навредить истощённому желудку.
В лагере в Судетах вместе с советскими были и бывшие военнопленные других национальностей – поляки, французы, итальянцы. Кто мог ходить, подходил к советским солдатам, обнимал их, жал руку, многие плакали от радости.
Ковалёв вспоминал, как иностранцы благодарили освободителей, хлопали по плечам, кто-то даже пытался петь – но большинство просто стояли в шоке от осознания: мы выжили, мы свободны.
Сам Евгений Ковалёв весил тогда немногим больше 30 килограммов. Он был жив, но еле держался на ногах. После необходимых формальностей (советская военная контрразведка проверяла всех освобождённых из плена) Евгений получил документы, подтверждающие, что он воевал в партизанах и попал в концлагерь не по своей воле. Ему не было даже 18 лет.
Вернувшись в родную деревню Смолиговка, юноша узнал радостную весть: его друг Петя тоже выжил! Товарищ оказался в лагере Бухенвальд, где дождался освобождения американцами, а затем сразу был призван в Красную Армию. Два юных партизана – из тех немногих, кому удалось пройти через ад фашистских концлагерей и вернуться.
Спустя десятилетия Евгений Филиппович Ковалёв, один из последних живых узников Освенцима, рассказывал свою историю журналистам и молодежи – чтобы новое поколение не забыло, какой ценой досталась Победа.
Ему исполнилось 95 лет, но он по-прежнему выходил на встречи в костюме, с боевыми наградами на груди. На вопрос, как ему удалось выжить тогда, Евгений лишь улыбается: “Почему я тогда выжил?.. Потому что и так жил в условиях тяжёлых. И вот вытянул. Может, просто повезло”.
Скромный советский партизан не считает себя героем – он уверен, что просто родился достаточно крепким и удачливым, чтобы пережить то, что сотни тысяч других не пережили.
Его татуированный лагерный номер 149568 навсегда остался на руке – как немой памятник всем, кто не дожил до долгожданного дня освобождения….
Дорогие читатели. Благодарю вас за внимание. Желаю добра, мирного неба над головой, семейного счастья. С уважением к вам.