Когда Зинаида увидела разрытые грядки, она поняла — это конец.
Не сразу. Сначала просто стояла, глядя на пустую землю там, где вчера ещё висели её помидоры. Сорок кустов. С весны растила. Поливала, подвязывала, ночами выскакивала, когда гроза начиналась, накрывала плёнкой, чтобы не побило.
Сорок.
Теперь двадцать.
А синего ведра с трещиной нет. Того самого, которым она воду из колонки таскала каждый день по пять раз.
Зинаида опустилась на колени прямо в грязь — руки в землю, голова пустая, в горле ком. Не плакала. Слёз не осталось после трёх лет такой жизни. Просто сидела, пока рассвет не разлился по огороду, высвечивая каждую пустоту, каждый вырванный с корнем куст.
Потом встала. Отряхнула колени. Пошла к Людмиле Ивановне.
Семь лет назад Зинаида Петровна Ковалёва была человеком, которого уважали.
Заведующая детским садом номер двенадцать в Краснодаре. Зарплата тридцать восемь тысяч — по тем временам прилично. Родители при встрече здоровались первыми, коллектив слушался.
Геннадий работал прорабом на стройке, получал пятьдесят. Жили в двушке на Российской, откладывали понемногу — на старость, на ремонт когда-нибудь, на море летом.
Детей не было. Так вышло. Зинаида в двадцать пять переболела чем-то серьёзным, врачи сказали — всё, не сможешь. Геннадий не настаивал, и они привыкли вдвоём.
В две тысячи двадцать втором Геннадия хватило на стройке.
Прямо посреди площадки — упал, правую сторону отняло. Привезли в реанимацию, откачали, но после этого он уже не тот был. Рука правая висела плетью, речь сбивалась, ходил с палочкой. Врач сказал: таблетки пожизненно, каждый день, иначе повторится. И тогда не спасём.
Зинаида уволилась в тот же месяц. Кто за Геннадием ухаживать будет? Таблетки стоили двенадцать тысяч на месяц. Пенсия — восемь. Зинаидина — шесть.
Считала на калькуляторе: четырнадцать пенсий минус двенадцать на лекарства. Два на всё остальное.
На всё.
Мясо вычеркнула сразу. Потом рыбу. Потом фрукты. К концу года покупала только крупы да макароны.
К весне двадцать третьего поняла: квартиру продавать.
Дом в Новомихайловской нашли через знакомую Геннадия ещё по стройке. Старый, покосившийся, крыша местами текла, но участок — двадцать соток чистой земли.
Продали двушку за три миллиона. Дом взяли за миллион двести. Сто тысяч на ремонт крыши ушло. Осталось миллион шестьсот.
Зинаида рассчитывала в уме: хватит на пять лет. Может, на шесть, если совсем экономить.
Первый год жили как в сказке.
Разбили огород — Зинаида по книжкам из районной библиотеки училась, что и когда сажать. Геннадий, хоть и левой рукой только, помогал — держал лейку, пока она поливала, таскал вёдра с водой, медленно, но таскал.
Посадили картошку, помидоры, огурцы, капусту, морковь.
Первый урожай вышел скромный, но свой. Ели свои овощи, на продуктах экономили тысячи четыре в месяц. Излишки свезли на рынок в Краснодар — выручили две тысячи триста. Копейки, но их копейки.
Геннадий обнял её тогда — и она вспомнила, как раньше он обнимал двумя руками, крепко, а теперь только одной, и то слабо.
— Зин, — сказал он, — у нас... получается ведь?
Она услышала вопрос в его голосе. Не утверждение. Вопрос.
Кивнула. Поверила.
Людмилу Ивановну они узнали в первый же месяц.
Та сама пришла знакомиться — полная баба лет шестидесяти, румяная, громкая. Принесла банку огурцов:
— Вот, угощайтесь, новенькие. Я тут тридцать лет живу, если что — обращайтесь.
Зинаида обрадовалась тогда. Хорошо, когда соседи приветливые.
Потом узнала: у Людмилы трое взрослых сыновей. Все трое дома живут. Никто не работает. Слоняются по деревне, на лавочке у магазина торчат с утра.
Зинаида старалась с ними не пересекаться. Что-то неприятное было в их взглядах — оценивающее, наглое.
Воровство началось во второй год.
Сначала по мелочи. Совок пропал — Зинаида подумала, забыла где-то. Потом грабли исчезли. Потом лопата.
Потом заметила: картошка на грядке редеет. Не вся, по кустику-два. Но копает кто-то.
Она сказала Геннадию:
— Ген, у нас воруют.
Он нахмурился:
— Ты уверена?
— Считала кусты. Вчера тридцать восемь было, сегодня тридцать пять.
— Может, собаки раскопали.
— Какие собаки? Собаки аккуратно копают, что ли, и ямку обратно зарывают?
Геннадий вздохнул. Помолчал. Потом:
— Сходи к участковому.
Участковый, молодой парень из райцентра, выслушал, почесал затылок:
— Ну, доказательства есть? Может, камеру поставите?
— На какие деньги камеру? У меня мужу на таблетки не хватает.
— Ну я не знаю. Без доказательств я ничего не могу.
Зинаида вернулась злая. Села на крыльце, считала в уме: камера — пятнадцать тысяч минимум. У них на счету осталось миллион двести. Из них сто пятьдесят на лекарства на год. Забор поставить — двести тысяч. Если забор, то лекарств на три месяца меньше.
Что выбрать — забор или жизнь мужа?
Геннадий вышел, сел рядом:
— Ну что?
— Ничего. Говорит, без доказательств не поможет.
Они сидели молча. Смотрели на огород, где каждый куст выращен их руками, каждая морковка — это их выживание.
Третий год воровство стало наглым.
То огурцы оборвут — всю грядку, подчистую. То капусту срубят — четыре кочана разом. То лук выдернут — пучками.
Зинаида начала вставать по ночам. Смотрела в щель между досками плетня — не лезет ли кто. Один раз увидела силуэт. Кто-то перемахнул через забор, пошарил на грядках, ушёл с полным мешком.
Она выскочила — поздно. Только спина мелькнула за углом соседского дома.
Утром пошла к Людмиле.
Та открыла калитку, улыбнулась широко:
— Зина, заходи. Чего на пороге мёрзнешь?
— Людмила Ивановна, ночью у меня в огороде кто-то был. Вы не слышали?
Людмила вскинула брови, глаза распахнула:
— Ой, да что ты. Кто же это такой? Нет, я ничего не слышала. Я сплю как убитая.
Зинаида смотрела на неё — на эту наигранную удивлённость, на эту фальшивую заботу — и чувствовала: врёт. Врёт, и знает, что Зинаида знает, и плевать ей.
Но доказательств нет.
Ушла.
Дома Геннадий сказал:
— Давай забор поставим. Нормальный, высокий.
Зинаида достала калькулятор. Считала, потом подняла глаза:
— Двести тысяч. У нас триста пятьдесят на счету. Сто пятьдесят — твои таблетки на год. Если забор, то таблеток на полгода.
Геннадий опустил голову. Они оба поняли: забора не будет.
Этим летом Зинаида работала так, что спина отказывала к вечеру.
Вставала в пять. Поливала до восьми — пятнадцать вёдер из колонки таскала, каждое десять литров. Потом полола до обеда — на коленях, в перчатках, которые прохудились ещё в июне, но новые покупать не на что. После обеда снова полола. Вечером снова поливала.
Ночами не спала — спина ныла так, что каждый вдох отдавался иглой между лопаток. Руки в мозолях, которые лопались и кровоточили. Колени распухли — артроз, врач сказал, надо таблетки пить, но на какие таблетки, если Гене не хватает.
Но урожай вышел хороший. Помидоры — каждый с её кулак, красные, пахли так, что Геннадий шутил: лучше любых духов. Картошка отборная, без единой гнилой. Капуста тугая, белая.
Зинаида считала в уме: если всё продать, хватит на лекарства на полгода. Может, на восемь месяцев, если цены не упадут.
Это была их последняя надежда пережить зиму.
Она ещё не знала, что через неделю от этого урожая останется половина.
Зинаида стучала в калитку Людмилы долго и настойчиво.
Рассвет только начинался, в доме горел свет.
Наконец дверь распахнулась. Людмила в застиранном халате, зевает:
— Чего раскричалась? Люди ещё спят, между прочим.
У Зинаиды потемнело в глазах. Руки сжались в кулаки так, что ногти впились в ладони. Она чувствовала, как по спине течёт холодный пот. Говорила тихо, но каждое слово давалось с болью:
— Людмила Ивановна, у меня ночью половину помидоров кто-то сорвал. Вы случайно не видели никого?
Людмила всплеснула руками, лицо изобразило ужас:
— Ой, господи. Кто же это такой бессовестный. Нет, я ничего не видела, я же говорю — сплю крепко.
— А ведро моё не находили? Синее, с трещиной слева?
Людмила нахмурилась, голос стал жёстче:
— Какое ещё ведро? С чего это я твои вёдра искать должна?
Зинаида медленно повела взглядом по двору — и остановилась.
За сараем, у самой стены, стояло её ведро. То самое — синее, с трещиной, которую она ещё весной изолентой заклеила. В ведре лежали свежие помидоры, красные, крупные, её помидоры, которые она растила с марта на подоконнике из семян.
Она шагнула вперёд, рука дрожала, когда показывала:
— Вот. Оно. Моё ведро. И мои помидоры.
Людмила отступила, лицо стало каменным:
— Ты что, обвиняешь меня? Да как ты смеешь, а? Это моё ведро, мои помидоры.
— На ведре трещина с левой стороны, заклеенная серой изолентой. Я его узнаю. И помидоры мои — сорт Бычье сердце, я его только одна в деревне сажаю.
— У тебя что, клеймо на них? — Людмила шагнула вперёд, голос стал громче. — Иди отсюда, пока я полицию не вызвала. Скажу, что ты ко мне в огород залезла, чужое имущество присвоить пыталась.
Зинаида чувствовала, как всё плывёт перед глазами. Давление подскочило — в висках стучало, руки онемели, в ушах звенело. Она прошептала, едва ворочая языком:
— Людмила, у меня муж больной. Нам эти помидоры на лекарства продать. Он без таблеток не проживёт. Зачем вы так.
Людмила засмеялась. Коротко, зло, и в этом смехе было столько наглости, что Зинаида почувствовала — что-то оборвалось внутри.
— Вот придумала, — Людмила говорила это так, будто рассказывала анекдот. — На лекарства. Сама небось на рынке по сто рублей за штуку продаёшь, карманы набиваешь. А мне чего? У меня трое сыновей, все жрать хотят. — Она шагнула ближе, голос стал жёстче: — А у тебя кто? Никого. Так что проваливай, пока хуже не вышло.
Зинаида развернулась. Пошла, шатаясь, держась за заборы.
На крыльце стоял Геннадий, лицо испуганное:
— Зин, что случилось? Ты вся белая.
Она не ответила. Просто опустилась на ступеньки и заплакала — беззвучно, безостановочно, всем телом.
Геннадий неловко обнял её левой рукой. Правая висела плетью. Он не говорил ничего. Просто сидел рядом.
Сидели, пока солнце не поднялось.
В тот день Зинаида не пошла в огород.
Лежала на кровати, смотрела в потолок, где обои отклеились полосой. Надо подклеить. Но руки не поднимаются. Да и не на что клей купить, если честно.
Геннадий принёс чай:
— Зин, выпей хоть.
Она не пила. Чай остыл на табуретке.
Вечером они сидели на кухне и считали деньги.
На счету сто двадцать тысяч. Таблетки Гене на месяц — пятнадцать тысяч. Коммуналка — три. Еда самая дешёвая — пять минимум.
Двадцать три в месяц.
Сто двадцать разделить на двадцать три.
Пять месяцев.
Если ничего не случится. Если не заболеют. Если не сломается печка. Если.
Зинаида положила голову на стол, закрыла глаза:
— Я не могу больше, Ген. Я всё. Выжата как тряпка. Не могу.
Он молчал. Гладил её по спине левой рукой — неловко, но гладил.
Они сидели так до темноты.
На следующее утро Зинаида встала в шесть, умылась, оделась.
Геннадий спросил:
— Ты куда?
— В деревню. Поговорю с людьми.
— С какими людьми?
— Со всеми.
Первой зашла к Анне Васильевне через три дома — та держала коз, жила одна после того, как муж два года назад помер.
Анна Васильевна встретила радушно:
— Зина, заходи, чего на пороге. Чай будешь?
— Не буду. Мне поговорить надо.
Зинаида рассказала всё — про помидоры, про ведро, про Людмилу.
Анна Васильевна слушала, качала головой:
— Да знаю я, знаю. У меня она тоже таскала. Курицу увела в прошлом году — видела, как средний её сын через забор мою Рябу тащил. Говорю ей — видела. А она: не видела, не знаю, докажи сначала.
— Почему вы молчите? Почему никто не жалуется?
Анна Васильевна развела руками:
— Кому жаловаться-то? Участковый только плечами пожимает.
— А если всем вместе? Если жалобу коллективную написать?
Анна Васильевна задумалась, потом кивнула:
— Может, и правда. Пойдём к Петровне, она в школе работала, грамотная. Она бумагу составит как надо.
Пошли к Марии Петровне.
Мария Петровна, бывшая учительница русского, семьдесят два года, но ещё бодрая, выслушала, достала тетрадь в клетку:
— Хорошо. Напишем жалобу. Только подписи нужны. Чем больше, тем лучше. Пойдёмте по домам.
Зинаида ходила по деревне весь день.
Оказалось, Людмила воровала у многих. У кого картошку, у кого инструмент, у кого дрова из поленницы. Все молчали — кто от безразличия, кто от страха (её сыновья здоровые мужики, могут и припугнуть).
К вечеру собрали пятнадцать подписей.
Мария Петровна написала жалобу — грамотно, с датами, с указанием свидетелей, с перечнем фактов.
— Завтра поедем в райцентр. Отвезём в администрацию и участковому лично в руки.
Зинаида вернулась домой, когда уже стемнело. Геннадий ждал на крыльце:
— Ну как?
— Собрали подписи. Завтра повезём.
Он обнял её:
— Молодец, Зин.
Она прислонилась к нему, закрыла глаза. Впервые за день почувствовала — может, получится.
Участковый приехал через три дня.
Зашёл к Людмиле Ивановне, пробыл там час. Зинаида смотрела из-за плетня — видела, как он что-то говорит, как Людмила размахивает руками, что-то доказывает.
Потом он вышел, зашёл к Зинаиде:
— Ну что, провёл беседу. Она, конечно, всё отрицает. Но я ей объяснил доходчиво — ещё одна жалоба, и я дело завожу. Понятно ей?
— И что она?
— Поняла. — Участковый достал сигареты, закурил. — Вы тут следите. Если что повторится — сразу звоните мне, не тяните. Я приеду, зафиксирую.
Он уехал.
Зинаида стояла на крыльце, смотрела на огород, где ещё оставались помидоры — половина от того, что было.
Геннадий вышел:
— Ну?
— Говорит, пригрозил ей.
— Поможет?
— Не знаю. Надеюсь.
Две недели Зинаида собирала урожай — то, что осталось.
Помидоры, капусту, картошку, тыквы, морковь. Всё, что удалось вырастить и уберечь.
Укладывала в мешки, Геннадий держал их левой рукой, пока она насыпала.
Пропаж больше не было.
Людмилу Ивановну она видела один раз — та шла мимо, посмотрела искоса, отвернулась, прошла молча.
Зинаида не окликнула. Не хотела даже слышать её голос.
В конце октября они с Геннадием повезли урожай в Краснодар.
Наняли грузовичок — две тысячи за день. Встали на Центральном рынке в шесть утра, разложили товар.
Торговали до восьми вечера.
Помидоры брали хорошо — крупные, красные, настоящие. Капусту тоже раскупили быстро. Картошка шла хуже — у всех своя.
К вечеру продали почти всё.
Выручили сорок три тысячи.
Минус две за машину.
Сорок одна.
Зинаида пересчитала купюры три раза, сложила в кошелёк, застегнула молнию.
Геннадий спросил тихо:
— Хватит?
Она считала в уме: таблетки по пятнадцать — три месяца, это сорок пять. Не хватает четырёх тысяч. Значит, на еде экономить ещё больше.
— На три месяца хватит. Если ничего не случится.
Они поехали домой.
Вечером сидели на крыльце.
Октябрь, холодно уже. Зинаида накинула платок. Геннадий в старой куртке с оторванной пуговицей.
Пили чай из чашек с отбитыми краями — ещё из той жизни, из городской квартиры.
На столе лежала пачка денег — сорок одна тысяча. Рядом список лекарств, написанный рукой Геннадия — корявый, левой рукой.
Он держал её руку — левой рукой держал её правую, мозолистую, с искривлёнными пальцами, с потрескавшейся кожей.
Сказал:
— Зин, мы справились.
Она посмотрела на него — на его осунувшееся лицо, на правую руку, которая так и не восстановилась, на седину, которая за три года покрыла всю голову.
Кивнула:
— Справились.
Сидели молча. Пили остывающий чай.
Зинаида смотрела на огород. Пустые грядки. Убрано всё до последней морковки, до последней картофелины.
Сказала тихо:
— Весной посадим снова.
Геннадий кивнул:
— Посадим.
Она хотела добавить что-то ещё — что будем жить, что всё будет хорошо. Но не стала. Они оба знали: весна далеко, а денег хватит только до февраля. Может, до марта, если совсем на хлебе и воде.
Но сейчас не об этом.
Сейчас — тёплый чай. Тихий вечер. Они вдвоём.
Пока вдвоём.
Зинаида встала:
— Пойдём в дом. Замёрзла.
Геннадий поднялся, держась за перила. Они зашли. Зинаида закрыла дверь на крючок.
В доме было тепло — печку с утра топила.
Легли спать рано.
Зинаида уснула быстро, впервые за месяц — без мыслей, без кошмаров, просто провалилась в сон.
Утром проснулась от света — за ставнями рассвет.
Встала, оделась. Вышла на крыльцо.
Прошлась по огороду — пустые грядки, земля уже начала замерзать. Надо перекопать под зиму, пока не поздно.
Вернулась. Геннадий уже проснулся:
— Зин, ты чего так рано?
— Привычка.
Поставила чайник. Достала хлеб, масло.
Сели завтракать.
Геннадий спросил:
— Ну что, как себя?
— Спина болит, но это уже постоянно.
— Надо бы отдохнуть.
— Некогда. Грядки под зиму готовить.
Он улыбнулся слабо:
— Упрямая.
— Упрямая.
Допили чай. Зинаида собрала посуду, помыла.
Вышла на крыльцо, взяла лопату. Начала копать.
Земля тяжёлая, влажная, холодная. Лопата входит с трудом. Спина сразу заныла — привычная, тупая боль.
Копала час. Руки болели.
Геннадий вышел:
— Давай помогу.
— Ты не можешь.
— Могу. Левой.
Взял грабли, начал ровнять землю за ней.
Работали молча, только лопата скрежетала по камням да грабли шуршали.
К обеду вскопали треть.
Зинаида выпрямилась, вытерла лоб рукавом. Руки тряслись от усталости.
— Перерыв.
Зашли в дом, пообедали остатками вчерашнего супа.
После обеда Зинаида снова вышла копать.
Геннадий сказал:
— Зин, хватит. Устала же.
— Ещё чуть-чуть. Надо до темноты закончить.
Копала до вечера, пока не стемнело совсем.
Когда зашла в дом, руки не слушались — тряслись, пальцы не разгибались. Спина не разгибалась.
Легла на кровать прямо в грязной одежде.
Геннадий накрыл её одеялом:
— Спи.
Закрыла глаза. Уснула мгновенно.
Ей снилась весна — зелёные всходы, солнце, Геннадий здоровый, смеётся, обнимает её двумя руками.
Проснулась от этого сна среди ночи.
За ставнями темнота.
Лежала, смотрела в потолок, думала: весной посадим снова. Больше, чем в этом году. Продадим больше. Может, хватит до осени. Может, переживём.
Может.
Заснула снова.
Через неделю огород был готов к зиме.
Зинаида стояла на крыльце, смотрела на вскопанные грядки, на пустой участок, на серое небо над ним.
Геннадий вышел:
— Ну вот. Готово.
— Да.
— Весной начнём снова.
— Начнём.
Зашли в дом.
На столе лежали деньги. Зинаида пересчитала:
— Тридцать девять осталось. Две на семена к весне потратила.
— Хватит?
Она не ответила сразу. Считала в уме: тридцать девять разделить на двадцать три. Месяц. Может, полтора.
— На два месяца хватит. Потом что-нибудь придумаем.
— Что?
— Не знаю. Придумаем.
Геннадий кивнул. Они сидели, пили чай.
За ставнями темнело.
Зинаида посмотрела на мужа — на его усталое лицо, на правую руку, висящую плетью, на седые волосы.
Подумала: мы справимся. Должны справиться. Некуда деваться.
Встала, начала готовить ужин. Картошку отварила, луком поджарила на последнем масле.
Ели молча. За ставнями ночь.
После ужина Зинаида помыла посуду, убрала на стол.
Геннадий сказал:
— Пойдём спать.
— Иди. Я сейчас.
Он ушёл.
Зинаида осталась на кухне, достала тетрадь, где вела расчёты.
Открыла, посмотрела на цифры.
Ноябрь, декабрь — по пятнадцать на лекарства. Тридцать. Коммуналка — шесть. Еда — десять минимум.
Сорок шесть.
У них тридцать девять.
Не хватает семи тысяч.
Откуда взять семь тысяч.
Закрыла тетрадь. Положила руку на обложку. Сидела так минуту.
Потом встала, погасила свет, пошла в комнату.
Легла рядом с Геннадием. Он спал, дышал тяжело.
Она закрыла глаза.
Думала: весной посадим. Больше. Выживем как-нибудь. Должны.
Должны.
Заснула.