— Нет, я не уйду! — прошептала Карина, уткнувшись лицом в пиджак мужа.
— Ну что ты, малышка, выходи к добрым дядям, — насмешливо протянул толстяк, делая шаг вперёд. — Дядям очень скучно, поиграй с нами. А твой герой сейчас у нас станет… бесполезным.
Он не успел договорить — Глеб бросился вперёд.
— Беги! — успел крикнуть он жене, прежде чем трое напали на него одновременно.
Все произошло стремительно: глухие удары, рычание, резкий звук падающего тела. Опрокинув ближайшего громилу на землю, Глеб принялся отбиваться, нанося короткие точные удары. Секунда — еще один противник рухнул, но третий уже подпрыгнул сзади и врезал кулаком по голове.
Карина сделала попытку обойти их сбоку, но не успела — бритоголовый повернулся и ударил её ногой в живот. Воздух вырвался из груди. Женщина согнулась пополам, ослеплённая болью.
— Куда собралась, красотка? — прошипел он, схватив её за волосы. От его дыхания несло перегаром и грязью. К холодной коже шеи коснулось лезвие.
— Глеб! — успела крикнуть Карина — и в тот же миг муж, отвлёкшись на её голос, пропустил мощный удар в челюсть. Он рухнул на колени.
Карина, бледная, стиснув зубы, со всей силы пнула нападавшего в пах. Тот застонал и отшатнулся.
— Мочи его! — рявкнул другой, и двое налетели на Глеба, осыпая ударами по голове и бокам.
Карине удалось вырваться, но в тот же миг блеснуло лезвие — и грудь вспыхнула жгучей болью. Она взглянула вниз. Белое платье заливалось алым.
— Сюда иди, тварь! — прорычал нападавший и вонзил нож прямо в её живот.
Мир исчез. Всё расплылось в серую мглу. Боль накатила, как волна, и затопила разум. Последнее, что она успела прошептать — это его имя:
— Глеб…
Затем — тьма.
Карина не видела, как к ресторану подлетели полицейские машины. Не слышала сирен, криков, ни того, как Глеб, залитый кровью, пытался сдержать рану на её теле. Сознание покинуло её ещё до того, как включился вой «скорой».
Когда она пришла в себя, первым делом увидела белый потолок — слишком яркий, режущий глаза. Рядом пищали приборы. В горле стояла сухость, в носу — холодная трубка для кислорода.
— Карина… слышишь меня? Это я, твой Глеб!
Она медленно повернула голову. Муж держал её ладонь, сжимая её осторожно, будто боялся навредить.
— Глеб… ты... жив?
— Крепкий орешек, — попытался улыбнуться он.
Карина слабо улыбнулась в ответ.
— Слава богу.
— А вот ты, любимая, — выдохнул он, — чуть не заставила меня сойти с ума. Я думал, что потерял тебя навсегда.
Память, как внезапный удар, вернулась мгновенно.
— Ребёнок… — прошептала Карина, опуская взгляд к животу. Он был перевязан и плосок. Сердце застыло. — Наш малыш… Глеб, где он?
Он молчал. Только медленно отвёл взгляд.
— Они… пытались спасти вас обоих, — сказал он наконец. — Но выбора больше не было. Малышка… его не удалось спасти. Прости.
— Нет… нет, — прошептала она. — Только не это… не может быть!
Она начала биться, пытаясь сорвать с себя катетеры. Глеб вскочил, пытаясь удержать её, но в палату уже ворвался врач.
— Что же вы наделали?! — резко бросил пожилой хирург, помогая медсестре сделать укол. — Кто разрешил рассказывать пациентке это сейчас? Ей ещё рано знать такие вещи!
— Лучше сразу, — тихо сказал Глеб, вставая. — Иначе было бы ещё больнее потом.
Врач посмотрел на него долгим взглядом, полным упрёка и сочувствия.
— Я понимаю, — сказал он наконец. — Но сейчас ей нужен покой. Выйдите, пожалуйста.
Глеб кивнул. Он стоял несколько секунд, не отводя взгляда от жены. Её тело дрожало, глаза были закрыты, слёзы стекали по щекам.
Он медленно подался к двери.
— Я приду завтра, — произнёс он хрипло и шагнул за порог.
В коридоре, под гул капельницы и холодильный свет ламп, Глеб впервые позволил себе заплакать.
Самое страшное оказалось не впереди — оно уже произошло. Но именно впереди лежал самый трудный путь.
После недель в больнице и мучительного восстановления врач наконец произнёс слова, от которых у Карины перехватило дыхание:
она больше никогда не сможет иметь детей.
Мир будто обрушился. Всё, ради чего она жила и мечтала, исчезло одним коротким предложением.
Вернувшись домой, Карина почти не осознавала, что происходит вокруг. Дни сливались в один длинный серый поток. Утро и вечер поменялись местами, время утратило значение. Она сидела у окна, глядя сквозь него, как будто мир перестал касаться её.
Глеб пытался поддерживать жену: говорил, шутил, готовил, приносил цветы — всё, что могло хоть немного отвлечь её. Но она оставалась где-то далеко, в мире собственной тишины. На его прикосновения почти не реагировала, а слова проходили мимо.
Родители приезжали, уговаривали, плакали, пытались вернуть её к жизни, но и они не могли пробиться сквозь холод скорби. Им казалось, что дочь стала иной — пустой, без прежнего света в глазах.
Только спустя почти год Карина начала хотя бы частично возвращаться к реальности. Однажды утром она просто встала, подошла к зеркалу и смогла впервые противостоять своему отражению.
На живота — многочисленные шрамы, следы той кошмарной ночи. Она смотрела на них долго, без слёз, сжатыми губами. Эти рубцы стали напоминанием о страшной потере, которую ничто не могло исцелить.
С тех пор она скрывала их под плотной одеждой, избегала купальников, лёгких платьев, яркого света. Ей всё время казалось, что окружающие заметят и будут смотреть с жалостью или любопытством.
Даже с Глебом она изменилась. Не потому, что винила его — наоборот, жалела. Видела, как он мучился собственной беспомощностью, как каждый день боролся за их общее "завтра".
Но каждый их разговор возвращал её к тому, что больше не исправить.
Она замкнулась, стала прохладной и осторожной, словно боялась, что близость с ним вновь напомнит о падении, из которого она ещё не поднялась.
Любовь между ними не исчезла — просто спряталась под толстым слоем боли и вины, которую никто из них не заслужил.
Чтобы не сойти с ума от тишины и не тонуть в постоянной боли, Карина вернулась к работе.
Каждый день дался ей ценой надлома: приходилось улыбаться детям, перевязывать, слушать их смех — и при этом ощущать, как внутри всё сжимается. Но со временем боль перестала быть невыносимой. Она как будто ушла глубже, спряталась на самом дне души, оставив на поверхности лишь тяжёлое, уставшее спокойствие.
Это было похоже на выздоровление, пусть и обманчивое.
Для начала — спасение.
Но стоило ей впервые почувствовать под ногами хоть какую-то опору, как жизнь снова разрушилась. Всё — за одно мгновение.
Это случилось три года назад, за год до того, как Карина перебралась в посёлок, где теперь жила.
В тот год на севере Сибири полыхали страшные лесные пожары.
Глеба вызвали по приказу — отправиться в командировку вместе с группой спасателей. Они должны были тушить огонь с вертолёта, работать в зоне, куда не могли прорваться наземные службы.
Карина помнила, как спокойно отпустила мужа. Спокойно — слишком спокойно.
Даже не почувствовала тревоги, будто внутри что-то сломалось ещё тогда, три года назад, и больше не умело бояться.
Через два дня после его отъезда раздался звонок.
Номер был незнакомый.
— Алло? — устало ответила Карина.
— Карина Степановна Кузнецова? — услышала она строгий, но глухой мужской голос.
— Да, это я. Кто говорит?
— Капитан отряда чрезвычайного реагирования, Лисицын Юрий Николаевич. Скажите, ваш муж — Кузнецов Глеб Витальевич?
Карину пронзило чувство, похожее на ледяную волну.
— Да, — едва выдохнула она.
— Держитесь, Карина Степановна, — произнёс голос чуть мягче. — Ваш муж... героически погиб при тушении пожара.
Слова повисли в воздухе.
Половицы под ногами словно начали уезжать в сторону. Карина судорожно вцепилась в стол, чтобы не упасть.
— Как это — погиб? — переспросила она, почти без звука. — Этого не может быть. Он ведь только два дня назад улетел.
— Я понимаю, — говорил капитан уже тише, — но… вертолёт попал в сложную ситуацию. Из-за отказа лопастей он упал в реку. Тело одного из пилотов нашли сразу, а вашего мужа... пока нет. Возможно, его унесло течением. Сейчас местность прочёсывают водолазы.
Где-то глубоко внутри что-то дёрнулось — последняя живая струна надежды.
— Подождите... — вымолвила Карина. — Если тела не нашли, значит... он может быть жив! Может, выбрался, может, где-то на берег выбросило… Да, он сильный, он мог выжить! Ему просто нужна помощь!
В трубке послышался тяжёлый вздох.
— Хотел бы я сам в это верить, — ответил Лисицын после паузы. — Но падение было с большой высоты. Машина сильно повреждена, шансов почти не было. Простите.
Он говорил ещё что-то — про поисковые отряды, про сводки, про необходимость времени. Но Карина уже не слышала.
Мир вокруг снова стал пустым, как когда-то после больничной палаты.
Только теперь пустота была ещё страшнее — потому что в этот раз её лишили не только мечты, но и последнего человека, ради которого она жила.
Карина слушала капитана Лисицына, сжимая телефон так, будто от этого зависела её жизнь.
— К счастью, капитан, вы не на моём месте, — отчеканила она. — И, надеюсь, никогда не окажетесь. Я прилечу первым же рейсом. Хочу участвовать в поисках лично.
— Карина Степановна, поверьте, не стоит вам через всё это проходить… — начал тот, но женщина перебила.
— Решать буду я. Назовите точный адрес.
Через сутки Карина уже летела в Сибирь. Когда самолёт приземлился на маленьком аэродроме, её встретили промозглый ветер и суровая безмолвная тайга.
Она сразу включилась в поиски — ходила вместе со спасателями по гулким лесным просекам, осматривала склоны у реки, где разбился вертолёт. День за днём, неделя за неделей.
Но результата не было.
— Я же говорил, вы напрасно терзаете себя, — покачал головой капитан. — Мы здесь уже месяц. Ни тел, ни остатков снаряжения. Только следы пожара и обломки.
— Пока не найдёте тело, — твёрдо сказала Карина, глядя прямо ему в глаза, — мой муж будет считаться живым. Пропавшим без вести, не погибшим. И вы продолжите поиски. Столько, сколько потребуется.
Через несколько недель измотанная Карина вернулась в Москву. Поиски Глеба продолжались ещё несколько месяцев, но безрезультатно. И тогда она приняла решение, которое стало переломным.
Она уедет.
— Дочь, опомнись, — плакала Анжелика Михайловна, пытаясь переубедить её. — Понимаю, боль не уйдёт, но ты ведь уезжаешь не просто от нас — от самой жизни.
Карина молча обняла мать.
— Мамочка, мне нужно уехать. Здесь всё напоминает о нём: дом, улицы, даже звуки. Я больше не могу…
Мать всмотрелась в лицо дочери — усталое, бледное, с застывшими глазами — и поняла: спора не будет.
— Тогда обещай хотя бы писать, — выдохнула она.
— Конечно, мама. Я уже договорилась с больницей. Они сразу берут меня по специальности. Там тихо, людей немного, десять человек всего. Без сплетен и лишних вопросов.
— Ох, не обольщайся, — горько усмехнулась Анжелика Михайловна, вытирая глаза. — В маленьких местах слухи рождаются сами по себе. Но ты держись, девочка. Терпи, и, может, тайга примет тебя по‑своему. Только не забывай писать нам. Хотя бы иногда.
Карина кивнула.
— Обещаю. Всё будет хорошо.
Наутро она уже сидела в самолёте, уносящем её прочь — в глухие, суровые, но манящие Сибирские земли. Добиралась долго: с пересадками, автобусами и ржавыми вертолётами.
И, может быть, сама себе не признавалась, но в глубине души верила — там, среди диких рек и сосен, она станет хоть немного ближе к Глебу.
Проснувшись в новом доме после тревожной ночи, Карина чувствовала себя разбитой. Голова гудела, сны перемешались с воспоминаниями. Она выпила пару таблеток обезболивающего и отправилась в медпункт — работу, которая теперь стала её спасением.
Свежий воздух тайги, запах смолы и тихий шорох листвы понемногу возвращали силы. Но стоило открыть первую папку с документами, как дверь распахнулась.
— Карина Степановна! — почти задыхаясь, вбежала светловолосая пышечка в заляпанном переднике. — Выручайте! На вас одна надежда осталась!
— Вера, что случилось? — встревожилась Карина. — Сядь, отдышись. Воды?
— Некогда! — отмахнулась женщина. — Собирайтесь, быстро!
— Куда, Вера?
— Ксюшка Мохина, знаешь, внучка нашей Алевтины-знахарки? Совсем плоха. Я утром была у них. Алевтина сказала — зови врачиху, её зелья не помогают.
Карина поднялась из-за стола. Слова «знахарка» и «лес» прозвучали почти как из другой жизни. Но врачебный инстинкт сразу пересилил всё остальное.
— Показывай дорогу, — сказала она и, накидывая куртку, впервые за долгое время ощутила, что нужна кому-то по‑настоящему.
Карина уже что-то слышала краем уха о местной отшельнице — Алевтине Мохиной.
Ходили слухи, что старухе перевалило за сотню, а может, и больше. В деревне она появлялась редко — обычно поручала кому-то из женщин купить нужные ей продукты и вещи.
Местные относились к ней с почтительным страхом. Для кого-то — «бабка-знахарка», для других — «ведунья».
Карина же воспринимала её скорее как источник головной боли.
Она не одобряла, когда женщины ходили за советами к Алевтине вместо того, чтобы обратиться в медпункт. Но запретить им она не могла — привычка уходила корнями в поколения.
Сто лет подряд Мохина оставалась для женщин неформальным авторитетом по «всем женским делам»: лечила травами, принимала роды, гадала на травах и воде.
Карина надеялась лишь на одно — что эти упрямые женщины не решатся доверять ей жизнь своих детей. Но, как всегда, судьба распорядилась иначе.
Несколько месяцев назад по посёлку прошёл слух, что у Алевтины родилась внучка.
Карина не раз пыталась навестить малышку, проверить, всё ли хорошо, — но тропу к лесной избушке так и не смогла найти. Говорили, дом знахарки стоит «в глухом мху, между двух сосен», а кто однажды туда попадал — сам дорогу обратно уже не находил без подсказки.
Дочь Алевтины, Эля, тоже держалась от медицины подальше. Женщина категорически отказывалась показывать ребёнка врачам, уверяя, что «природа сама разберётся».
И вот теперь тревожная весть, принесённая Верой, всё пояснила.
— Вот и довели ребёнка своими травами! — воскликнула Карина, уже натягивая куртку.
В груди у неё сжалось от предчувствия недоброго. Она прекрасно знала, чем может закончиться упорство и невежество.
Схватив медицинскую сумку, Карина шагнула за порог, где Вера уже переминалась с ноги на ногу.
— Показывай дорогу, — коротко сказала врач.
Где-то далеко послышался протяжный крик кукушки, и Карина невольно поёжилась.
Небо над лесом затянуло тяжелыми тучами, предвещающими грозу.
продолжение