— Ну вот, видите, Ирина Вячеславовна, всё с вашей дочкой в порядке, — спокойно произнесла Карина, осматривая двухмесячную Анечку.
Малышка, кажется, подросла с последнего визита — ножки вытянулись, взгляд стал осмысленнее.
— Слава Богу! — с облегчением выдохнула молодая мама. — Спасибо вам, Карина Степановна, что приехали сразу. Как только сыпь увидела — чуть с ума не сошла!
Карина мягко улыбнулась и, проверив ручки ребёнка, ответила:
— Главное, не накручивайте себя. Лучше зовите сразу врача, чем читать ужасы из интернета. Вы ведь и сами нервничаете, и малышку тревожите. А она всё чувствует, хоть и крошка. Правда, Анечка?
Педиатр погладила девочку по ручке, и та весело замахала в ответ.
— Что бы мы без вас делали, — искренне сказала Ирина, прижимая ребёнка к себе. — Хорошо, что вас прислали, а то ведь сюда редко кого отправляют!
Карина лишь вежливо кивнула и закрыла свой медицинский чемоданчик.
Ей было тридцать пять. Москвичка, раньше работала в крупной клинике, но уже почти два года жила и трудилась в маленьком посёлке среди сибирской тайги. Государство выделило ей небольшой домик и кабинет в местной больнице — единственной в округе.
Несмотря на непривычные условия — морозы, редкие поставки лекарств, отсутствие комфорта — Карина не жаловалась. В этом месте было что-то особенное. Простая, спокойная жизнь очищала душу, как стужа очищает воздух. Порой она думала, что именно здесь по-настоящему дышит и чувствует смысл своей работы.
— Карина Степановна, погодите! — окликнул её знакомый голос.
К врачу спешила Вера Ракитина — круглолицая, светловолосая доярка с фермы. В руках она несла большой эмалированный бидон.
— Вера, осторожнее! Упадёте ведь! — улыбнулась Карина, глядя, как та почти бежит.
— Да что мне сделается, — отмахнулась Вера, запыхавшись, — мы тут все привычные! Я с коровёнкой иной раз полночи возле стойла, лишь бы ей полегче было, если ждёт телёночка. Вот, молочка вам принесла. Свежайшее, только с утра надоили.
Она протянула бидон, настойчиво улыбаясь.
— Вера, ну вы что, как неудобно... — начала Карина, но та покачала головой:
— Берите! У меня дома море этого добра. А вам нужнее — вы ведь наших детишек спасаете! Не то что прежняя врачиха… — Вера перекрестилась и фыркнула. — Та только губы красила и фельдшера вокруг пальца вила. Уж и не знаю, как её сюда занесло.
Карина тихо засмеялась. Тёплая, по-домашнему задушевная беседа словно растворяла усталость долгого дня. В этом северном посёлке все были немного роднёй: она лечила их детей, а они, как могли, заботились о ней.
Вот оно — простое счастье.
Карина поспешила принять бидон и тепло поблагодарила Веру, предугадывая, что разговор вот-вот свернёт на привычную тему — местные сплетни. И не ошиблась.
— Да чтобы эта, питерская коза, ни выдумывала! — возмущалась доярка. — Хоть стой на ушах — наш Игорь Георгиевич всё равно и бровью не поведёт. Эстет, понимаешь ли! Ему подавай женщину другого полёта.
— Вера, мне пора, — попыталась вставить Карина. — В больнице куча бумаг ждёт.
Но Вера, разошедшись, не собиралась останавливаться.
— Нет, ты только послушай! Ему ведь такая нужна, чтоб тихая была, спокойная, чтоб детей любила. — Женщина хитро прищурилась и добавила почти заговорщицки: — Вроде тебя, Каринка. Вот кому бы вы вдвоём подошли — прям судьба свела.
Карина вспыхнула, как девчонка, чувствуя, как жар заливает лицо.
— Вера, прошу вас, не начинайте.
— А что такого? — не унималась доярка. — Он человек уважаемый, столичный. Вон, как жену свою потерял, уж пять лет один мается. А ты — женщина надёжная, душевная. Вам бы вдвоём жизнь лепить, как тесто — ладно и крепко.
Карине хотелось провалиться сквозь землю. Быстро пробормотав благодарность за молоко, она поспешила к больнице, унося с собой и неловкость, и лёгкий смех Веры, который ещё долго звенел ей в ушах.
Всё село, кажется, только и жило мечтой выдать её замуж за местного фельдшера Игоря Скворцова.
Карина не стала спорить: что уж скрывать, Игорь Георгиевич был мужчина видный – высокий, плечистый, всегда с непринуждённой, уверенной походкой. От неё он был всего на пять лет старше, и не раз выказывал особое внимание. Но для Карины любовных искор не было – фельдшер оставался просто хорошим коллегой, приятным собеседником, в котором женщина не замечала никаких признаков влекущей симпатии.
Её сердце, истёртое до боли, не отпускало память о другом человеке — о своём муже, занявшем там место навсегда. Отогнав тяжёлые мысли усилием воли, Карина ускорила шаг, радуясь возможности наконец пройти к невзрачному, скупому на цвета зданию небольшой больницы, её островку покоя и профессионализма.
Преодолевая ступени, она невольно подумала, как ей повезло — здешние люди встретили её, чужую, с редким для закрытого сообщества теплом. Не каждую столичную выскочку принимают тут за свою, но Карина, одержимая работой, заслужила если не любовь, то уважение — и этого было достаточно.
Войдя в свой бережно обустроенный кабинет, она собиралась отвлечься делами, когда взгляд зацепился за огромный букет цветов. Кто-то уже позаботился поставить его в воду, и лёгкий свежий аромат наполнил тесное помещение.
— Нет, только не это, — невольно вырвалось у Карины. — Я же просила…
— Карина Степановна, можно к вам? – раздался от двери голос Игоря Георгиевича, лучезарного, как всегда. Следом появился и он сам, просторно заулыбавшись.
— И вам добрый день, — сдержанно кивнула врач. — Полагаю, это ваше творение?
— Ну конечно. Я же вижу, вы в последнее время только и делаете, что грустите, — мягко сказал он. – Вот решил порадовать. Нравятся?
Поставив бидон под стол, Карина сдержанно улыбнулась.
— Это лишнее, Игорь Георгиевич. Мы же оба взрослые люди, обговаривали уже не раз — никаких знаков внимания, ни на работе, ни вне её. Хватит просто пожелать хорошего дня.
Улыбка мужчины на миг померкла, но сдаваться он не собирался.
— Честно, Кариночка, иногда думаю — нарочно меня дразнишь. Даже не знаю уже, что бы сделать, чтобы порадовать тебя по‑настоящему.
Карина устало вздохнула и посмотрела на него не таясь.
— Сколько можно, Игорь? Как ещё объяснить, что между нами не может быть ничего личного? Ты хороший, просто… на разном стоим, к жизни и людям разное. Одни мы слишком разные.
Фельдшер опустил глаза.
— Всё потому, что ты продолжаешь любить мужа? – спросил он уже без вызова, тихо. Он знал: эта тема для Карины болезненна до сих пор, но частенько не мог не коснуться её.
Лицо молодой женщины стало непроницаемым.
— Сейчас не время и не место для таких разговоров. Пожалуйста, Игорь, мне действительно надо работать.
Фельдшер кашлянул.
— Я понимаю. Поверь, мне самому знакомо это чувство. Но Карина, рано или поздно придётся жить дальше. Ты ведь не одна в этом мире… Есть те, кто искренне заботится. Я буду ждать, сколько бы ни понадобилось. Может, ты поймёшь, что нам стоит попробовать начать всё сначала.
Карина смотрела на односельчанина, едва сдерживая дрожь. Внутри что-то оборвалось.
— Игорь, — вырвалось вдруг. — Пожалуйста…
Она наклонилась над столом, обхватила голову руками и впервые за долгие месяцы закрыла лицо ладонями – слёзы лились сами собой.
— Поплачь, Карин, поплачь... хоть слёзы тебя отрезвят, — с грустью и даже нежностью выдохнул фельдшер, покидая её кабинет.
Когда за ним закрылась дверь, Карина просто сидела в тишине, слушая глухой гул крови в висках. Аромат цветов только усиливал тоску и странную, труднообъяснимую усталость.
Оставшийся день педиатр посвятила привычным делам — вносила записи в карточки пациентов, принимала малышей в больнице, улыбалась их матерям. Снаружи казалась спокойной и доброжелательной, как всегда, но внутри её разъедала тупая боль и тревога. С того самого момента, как Игорь вновь заговорил о муже, сердце Карины не находило покоя.
— Глеб… — тянулись её беззвучные мысли всякий раз, когда душу захлёстывала тоска. — Я верю, что мы ещё встретимся. Пусть другие говорят, что тебя больше нет, пусть твердят, что всё кончено — я не поверю, не смогу. Ты ведь сильный, мой смелый, не мог просто уйти вот так…
Поздним вечером, готовясь ко сну, Карина долго смотрела в зеркало. На неё смотрело измученное отражение: усталые глаза, черты, потускневшие от переживаний. Кто бы мог подумать, что всего за три года жизнерадостная молодая женщина превратится в иссушенную горем тень самой себя. Серебристые нити седины в темно-русых волосах придавали ей строгий, почти зрелый вид.
Когда-то она обожала читать перед сном — не учебники и не медицинские статьи, а лёгкие романы, детективы, книги, полные приключений. В столице их было хоть отбавляй. Здесь же лучшим, что оставалось, был ежемесячный «Вестник медицины», заказанный заранее по подписке. Интернет-магазины не добирались до её глухого посёлка. Да и, если быть честной, уже не тянуло Карину к выдуманным историям. Мир вокруг потерял краски, и только работа ещё удерживала её на поверхности.
Она с головой уходила в заботы о новорождённых и их юных мамах, стараясь не думать о том, что сама никогда не сможет испытать радость материнства. Поднявшись из-за стола, Карина краем глаза увидела, какая худощавая и невзрачная стала её фигура. Тут вдруг вспомнилась старая поговорка — любовь сушит женщину, если та в одиночестве. Так и было: она была одинока, и она любила.
Любила всем сердцем. Единственного мужчину, которого, возможно, уже не было в живых. Но педиатр Карина Кузнецова не могла смириться, как советовал Игорь Георгиевич. В глубине сердца, среди боли и усталости, жила крохотная искра надежды. Она поднимала её по утрам, заставляла верить, что однажды она всё-таки услышит знакомый голос — голос своего любимого Глеба.
Той ночью Карина так и не сомкнула глаз. Мысли тянулись в прошлое — туда, где всё было легко, где они с мужем были по-настоящему счастливы. Как же ослепительно светло было тогда! Их мечты, их совместные планы казались прочными, вечными. Никто из них не мог подумать, что счастье может рухнуть в один миг.
По щекам женщины потекли слёзы.
— Господи… — прошептала она, — Глеб, милый, прости. Я ведь твоя глупая сентиментальная дурочка…
Перед внутренним взором вновь ожили яркие картины — дни, прожитые рядом с мужем. Тёплая память убаюкивала Карину и медленно уводила в глубокий, печальный и светлый сон — тот самый, из которого не хотелось просыпаться, чтобы не ранить сердце снова.
продолжение