Акварельные краски Лики пахли не просто медом. Они пахли непослушанием. В потрепанной коробке обитали двадцать четыре цвета хаоса, которые отказывались жить по правилам. Они растекались за границы намеченного. Смешивались без спроса и хранили память о каждом кляксе, превращенной в шедевр. Это было её тайное оружие против серости мира.
И оно было уничтожено.
На её столе лежал Терминатор. Лакированный гроб из красного дерева, начищенный до блеска, способного ослепить. Внутри, в бархатных ложементах, как трупы в братской могиле, лежали десятки тюбиков масляных красок. Они были идеальны, мертвы и пахли будущим, от которого тошнило.
— Сюрприз! — прокричала мать, влетая в комнату с видом Наполеона, взявшего Кремль. — Мы подарили тебе будущее, дорогая!
Отец стоял сзади, держа в руках метровый холст, как щит.
— Больше никаких детских каракуль! — провозгласил он. — Теперь ты будешь творить Настоящее Искусство. Мы проконсультировались с искусствоведом.
Лика молчала. Её старые краски, её бунтари и заговорщики, были казнены. Выброшены в мусорное ведро, как враги народа.
Хор эстетических диктаторов
— Но… это же был мой дневник! В красках! — попыталась возразить Лика.
— Дневники ведут слабаки, — отрезала мать. — Художники пишут манифесты. Маслом. На огромных холстах. Чтобы все видели и трепетали.
Учительница в художественной школе, Анна Викторовна, женщина, чье лицо напоминало невысохший натюрморт, встретила новость со слезой умиления.
— Наконец-то! — просипела она, поглаживая тюбик. — Акварель — это бегство от реальности. Масло — это противостояние. Ты должна не рисовать, а сражаться с холстом! Побеждать его!
Новый набор на столе казался Лике инопланетным кораблем, приземлившимся для порабощения её планеты. Он был тяжелым, дорогим и настойчиво требовал от неё гениальности. А ей хотелось нарисовать смешного кота с крыльями.
Арт-террор
Её первая попытка «сразиться с холстом» закончилась плачевно. Она выдавила на палитру «кадмий красный». Краска вылезла с противным чвакающим звуком и легла на холст густым, унылым пятном, напоминавшим варенье из помидоров. Кисть, предназначенная для масла, была толстой и неповоротливой, как сосиска. Вместо легкого касания получались жирные, унылые мазки. Холст насмехался над ней своим белым безмолвием.
Вечером за ужином родители устроили допрос с пристрастием.
— Ну что, уже начала писать свою первую картину? — спросил отец, разрезая котлету с видом человека, субсидирующего Рембрандта.
— Я пыталась нарисовать закат, — честно призналась Лика.
— И как? — вспыхнула мать.
— Получился пожар на бензоколонке.
— Бездарность! — выдохнула мать, хватаясь за сердце. — Мы вкладываем в тебя последние деньги, а ты рисуешь пожары!
Рано утром Лика совершила побег. Схватив старый скетчбук. Все свои карманные деньги, она сбежала в парк. Её миссией было найти оружие. Простое, честное, не претенциозное.
Повстанец и старый мастер
В канцелярском отделе универмага, среди папок и ручек, она нашла её. Последнюю коробку акварели «Медовые». Пластмасса была дешевой, цвета — скромными, но она купила её, как покупают контрабанду — с замиранием сердца.
В парке, на своей скамейке, она развернула «посылку из прошлого» и стала рисовать. Она рисовала того самого кота с крыльями, летящего над горящей бензоколонкой. Она смешивала цвета, и они оживали, дышали, шутили с ней на её языке.
— Да ты смотрю, повстанец! — раздался над ухом хриплый голос.
Перед ней стоял старичок. Не старичок, а ходячий арт-объект. В стоптанных кедах, в берете с дырой, откуда торчало перо вороны, и с палитрой, на которой засохла вся история современного искусства, начиная с каменного века.
— Старая школа? — одобрительно крякнул он, тыкая грязным пальцем в её коробку. — «Медовые», шестьдесят третья серия! Я их узнаю! От них в академии холодеют, как вампиры от чеснока!
Лика от неожиданности выронила кисть.
— Они… они говорят, это несерьезно.
— Кто говорит? — фыркнул старик. — Те, у кого краски в голове засохли? Серьезное искусство — это когда тебе платят. А честное — когда ты платишь собой. Вот этим, — он ткнул себя в грудь. — А эти твои «Медовые»… они как домашнее варенье. Душа в них есть. А в тех, — он махнул рукой в сторону её дома, — одна химия и пафос. Ими даже забор красить грех.
Он внимательно посмотрел на её рисунок с котом.
— Вижу, бензоколонку уже подожгла. Молодец. Следующий шаг — министерство культуры. Но для начала дорисуй коту усы. А то похож на мою тёщу.
Он порылся в своих необъятных карманах и вытащил тюбик идеального, небесного ультрамарина.
— Держи, пригодится. Это мне один сумасшедший голландец лет триста назад в долг дал, я всё вернуть не могу.
И, насвистывая что-то похожее на «Марсельезу», он удалился, оставив Лику с новой краской и с новой, странной уверенностью в себе.
Она сидела и смотрела на свою дешевую, победоносную коробку. Она была лёгкой, цветастой и пахла мятежом. И она понимала, что её война только началась. Но теперь у неё был союзник. И секретное оружие, пахнущее медом и анархией.