До Дианы Пуатье при дворе Франции уже сияла другая звезда.
Только её свет был не лунным, а солнечным — ослепительным и беспощадным.
Звали её Анна де Пислё, и она вошла в историю как герцогиня д’Этамп — фаворитка короля Франциска I, мудрецов и мод.
Если Диана говорила тишиной, то Анна — смехом.
В её покоях писали сонеты, решали судьбы Италии и спорили о Платоне, пока лакеи подавали розовое вино в кубках из венецианского стекла.
Она любила шелка, остроумие и опасные разговоры. Король называл её «мой разум с ресницами», а враги — «улыбкой, за которой скрыт кинжал».
И если Диана станет женщиной, которую полюбит Генрих II, то Анна была той, что учила Францию любить — и бояться — умных женщин.
Часть 1. Фрейлина и философ
В юности Анна де Пислё верила, что королевский двор — это просто школа хороших манер.
К тридцати она поняла, что это скорее школа по выживанию.
1522 год. Франция — между войной и поэзией. Королева Клод (жена Франциска I) беременна пятым ребёнком, но всё ещё держит в своих покоях утренние приёмы, где молодые фрейлины читают стихи и обсуждают моды из Италии. Среди них — стройная девица с бледным лицом и невозмутимым взглядом.
— Это новая? — спросила герцогиня д’Алансон.
— Да. Мадемуазель де Пислё, из Турени. Пишет на латыни и умеет молчать.
— Редкое сочетание, — заметила герцогиня. — Долго не продержится.
Анна действительно редко говорила. Зато слушала — и очень внимательно. Когда другие фрейлины обсуждали цвет лент, она запоминала, кто кому поклонился, кто чьё имя произнёс с иронией.
Вечерами, когда королева отдыхала, фрейлины собирались в маленькой библиотеке. Кто-то шептал сонеты, кто-то подражал Марино. Анна однажды прочла Петрарку — наизусть, без тени кокетства.
«Любовь — величайший учитель. Но лучше учиться у того, кто не влюблён», — добавила она.
Девицы захихикали.
— Тебе бы философом быть, — сказала старшая.
— А что, — спокойно ответила Анна, — возможно, философы лучше понимают страсть.
Когда умерла королева Клод в 1524 году, Анна осталась при дворе — не по прихоти, а по умению быть полезной. Она писала письма, знала все последние вести из Лиона и Болоньи, разбиралась в итальянских тканях и могла отличить мантуанское кружево от венецианского.
В 1526 году Франциск I вернулся из плена в Мадриде — побледневший, постаревший и ещё более жадный до жизни.
Именно тогда она впервые попала на его глаза.
Король стоял у окна, слушая, как секретарь читает депеши.
Анна поставила поднос с письмами.
— Вы умеете приносить вести так же бесшумно, как надежду, — сказал он, не оборачиваясь.
— Надежда редко шумит, сир, — ответила она.
С того дня Анна де Пислё больше не была просто фрейлиной.
Часть 2. Искусство быть нужной
В XVI веке женщина могла быть умной только в двух случаях — если она королева или если делает вид, что глупее, чем есть.
Анна де Пислё не была королевой.
1530-е.
Франциск I строит Фонтенбло, коллекционирует итальянских живописцев и придумывает новые формы галантности.
Советники ворчат, что страна тратит на фрески больше, чем на пушки.
Он улыбается:
— Пушки стреляют один раз. Искусство — вечно.
И вот рядом с ним — Анна де Пислё, уже герцогиня д’Этамп.
Она ведёт переписку с послами, редактирует письма, помогает подбирать учителей для принцев.
Когда мужчины спорят о Толедском трактате, Анна вставляет два слова — и спор кончается.
— Вы учились дипломатии?
— Нет, — спокойно отвечает она. — Я просто слушаю, что вы не говорите.
Франциск смеётся, целует ей руку и велит секретарю записать эту фразу «для потомков».
О перьях и ядах
С годами Анна поняла: в мире, где шпаги гремят каждую неделю, гораздо опаснее то, что пишут ночью при свете свечи.
Она собирала вокруг себя поэтов, секретарей и монахов — тех, кто умел в стихах сказать то, что не осмелился бы министр.
Во Фонтенбло шептались:
«Перо мадам д’Этамп режет тоньше шпаги».
И вскоре по дворцу стали гулять изящные анонимные вирши, называемые памфлетом.
В них «дама в серебре» воспевалась с тенью насмешки — мол, она «бережёт дофина лучше, чем себя» и «помнит о древности не только в книгах».
Имя не названо, но все понимали — Диана де Пуатье.
Анна хихикала, слушая чтение у камина:
— Остроумно. Никто не догадается, кто автор.
— Никто, мадам, — подтвердил секретарь. — Кроме тех, кто умеет считать до одного.
Но двор отреагировал иначе: все, кто видел Диану хотя бы раз, только дивились, какая же она прекрасна, и как нелепо звучит слово «старая» рядом с её именем.
— Забавно, — заметил Франциск. — Теперь о ней говорят больше, чем обо мне.
— Пусть говорят, — усмехнулась Анна. — Ложь — тоже форма признания.
— Иногда — самоубийства, — тихо добавил король.
С тех пор Диана молчала, словно и не читала стихов.
Анна же впервые почувствовала, что её слова остры, но не всегда точны.
О доме, которого нет
Сцена из жизни короля и фаворитки
Поздним вечером Анна и Франциск сидели у камина.
Он листал письма, она перебирала жемчужную нить на запястье.
— Ты слишком много думаешь, — сказал он. — Женщинам вредно думать при свечах.
— А мужчинам полезно?
— Мужчинам скучно без женщин, которые молчат.
— Тогда я тебе не подхожу.
— Ты могла бы иметь детей, — вдруг сказал он.
— Могла бы. Но кому передавать ум? Мне хватает наследства из идей.
Он улыбнулся, но в этой улыбке была усталость.
Он знал — у неё нет ни сына, ни дома, только власть и вечера при свечах.
С тех пор при дворе её называли la raison sans couronne — «разум без короны».
Она величайшая из невидимых: женщина, чья власть держится на словах, а не на крови.
Но где слово — там слух. И слухи уже несут по галереям имя другой женщины.
— Пусть охотится, — смеялась Анна. — Я свое уже поймала.
Диана же просто улыбалась.
Она знает: в игре, где все пишут перьями, победит та, что умеет молчать.
Часть 3. Когда золото тускнеет
Все фаворитки думают, что удерживают для королей любовь.
На самом деле они удерживают для них время.
1544 год.
Король Франциск уже стареет: плечи сутулые, голос сиплый, дыхание — с хрипом. Он по-прежнему щедр и остроумен, но глаза его блуждают где-то между молитвой и усталостью. И всё чаще во дворцовых коридорах звучит другое имя — Генрих, дофин Франции.
Анна де Пислё видит, как вокруг нового наследника медленно сгущается ореол почитания. И в центре этого ореола — Диана де Пуатье.
Тихая, собранная, в чёрно-белом, с жемчугом в волосах.
Анна впервые ощущает то, чего не знала за двадцать лет власти: холод.
— Время не щадит никого, — говорит ей Франциск.
— Даже тех, кто умел его остановить, сир?
— Даже тех.
Он улыбается, как будто просит прощения.
Она всё ещё его фаворитка, но уже — номинально.
Фонтенбло гудит от новых стихов и старых сплетен.
Послы из Венеции докладывают домой:
«Мадам д’Этамп больше не ведает секретов короля.
Теперь её место — среди воспоминаний, а не при совете.»
Зимой 1546-го она впервые остаётся без приглашения на королевский совет.
Вечером зажигает свечу, открывает окно и видит, как на другой стороне двора горят окна — там, где сегодня ужинает дофин.
— Говорят, он всё чаще советуется с Дианой, — шепчет камеристка.
— Говорят, — отвечает Анна, не поворачиваясь.
— Не волнуйтесь, мадам, она ведь просто…
— Старше? — Анна усмехается. — Иногда старость — лучший щит. Молодость часто мешает думать.
1547 год.
Франциск I умирает в Рамбуйе.
Его похороны — торжественные, без слёз.
И в тот же день, почти без паузы, весь двор понимает: власть меняет руки.
Генрих II восходит на трон, Диана Пуатье получает титул герцогини де Валентинуа.
Анна де Пислё — титул изгнанницы. Её земли конфискуют, родственников отстраняют. Она уезжает в Турень, в имение Шеврёз.
— Королева, должно быть, счастлива, — говорит ей бывшая камеристка.
— Королева всегда счастлива, когда другие падают, — отвечает Анна.
— А Диана?
— Диана не падает. Она уходит, как тень, — не оставляя следа.
Анна де Пислё умрёт тихо, не нищей и не забытой — но без блеска.
В её портретах кисти Клуэ взгляд по-прежнему прямой, только чуть мягче.
Она переживёт Франциска и несколько раз напишет в дневнике одно и то же:
«Мне не нужна была корона.
Я просто хотела, чтобы король меня слушал.»