Тамара считала себя хорошей женщиной. Впрочем, все так считали. И ее коллеги по бухгалтерии, которым она никогда не отказывала в помощи с сложным отчетом. И соседки по подъезду, знавшие, что Тамара всегда поможет и приютит на час их не в меру резвого ребенка. И знакомые, которых она выручала без всяких просьб. Ее отзывчивость была не показной, а самой что ни на есть будничной. Она честно жила, всегда возвращала долги до копейки и никогда не сплетничала. Во всяком случае, первой.
Но была в жизни Тамары одна мучительная тайна, которая противоречила всему ее образу. Она по-разному относилась к своим двум внучкам, и эта разница терзала ее по ночам.
Старшая, Галя, была ее отрадой. Умницей, отличницей, всегда опрятной и послушной. Младшая, Света, шумным сорванцом, вечно с разбитыми коленками и двойками по математике. И вот сегодня, глядя, как Света пытается неумело нарезать торт, а Галя с умным видом дает совет сестре, Тамара с ужасом поймала себя на мысли: "Почему я люблю Галю просто так, а Свету только когда она чего-то добивается?" Эта мысль вонзилась в самое сердце.
— Бабушка, — вдруг подняла на Тамару глаза Света, и в ее взгляде читалось такое напряженное ожидание одобрения, что у Тамары перехватило дыхание. — Правда, ровно?
— Криво, — заметила Галя, даже не взглянув. — У тебя всегда криво все выходит. А все потому что, ты не слушаешь мои советы.
Света помрачнела, ее плечики опустились. И Тамара, застыла в нерешительности. Она вдруг с пугающей ясностью осознала, что ее «справедливость» к Свете это всегда некий труд, усилие. «Надо ее поддержать, надо быть доброй. Даже если кусок действительно кривой». А с Галей все получалось само собой, легко и бездумно.
Любовь к старшей внучке была само собой чем-то разумеющимся. Любовь к младшей, вечной битвой с ветряными мельницами, где она, Тамара, все время должна была доказывать самой себе, что любит. Но разве это любовь, если ее нужно доказывать?
—Хорошо, ты молодец, — наконец выдавила Тамара. Она подошла и обняла Свету, почувствовав, как тощее тельце внучки на мгновение встрепенулось, а потом доверчиво прильнуло к ней.
Вечером, когда Тамара ложилась спать, она думала о том, почему так относится по-разному к внучкам. Она перебирала в памяти их лица: умное, спокойное Галино, и озорное, веснушчатое Светино. Галя была сильно похожа на ее дочь. Гордость семьи, Людмилу. Дочь у нее всегда была целеустремленная, аккуратная, понимала все с первого раза. Она и училась с отличием, а по итогу стала успешным архитектором.
А Света... Света была похожа на нее саму. На ту самую Томку, которая в детстве лазила по деревьям, разбивала коленки и приносила домой тройки и двойки. Ту, которую вечно одергивали: «Веди себя прилично!», «Будь посерьезнее!». Ту, чью «излишнюю» эмоциональность и порывистость считали недостатком, за который ругали и осуждали. Как она сейчас осуждает Свету.
Вот он, корень. Ее «справедливость» была обманом. Она не любила Свету меньше. Она... что? Боялась ее? Боялась, что ее бурная, неудобная жизнь повторится и внучки? Что она так же будет набивать шишки, а она, Тамара, снова окажется бессильной помочь, как когда-то чувствовала себя бессильной перед собственными родителями, упрекавшими ее в несобранности? Или перед бывшем мужем, который с раздражением говорил: «Ну что за истерика, Тома? Какие поездки, какие гости? Успокойся, наконец». Он устал от её «бури», как он называл это, когда она предлагала какую-нибудь авантюру, в виде поездки на озеро, или когда она старалась устроить маленький праздник среди будней. И она, желая сохранить семью, усердно загоняла эту «бурю» глубоко внутрь. Старалась быть удобной, правильной. Кстати, зря старалась… Муж все равно ушел к другой. К женщине, которую Тамара в своих мыслях называла не иначе как «Павлиниха». Ирония судьбы была горькой, как полынь. Он ушел не потому, что Тамара была слишком эмоциональной, а потому, что стала слишком спокойной. Он, сам того не понимая, любил в ней ту самую бурю, которую так усердно пытался потушить. А когда потушил, разлюбил. Выбрал помоложе, энергичнее. Эта мысль жгла ее и по сей день. Все было зря. Вся эта борьба с собой, все эти сломанные крылья. И все ради того, чтобы в конечном счете проиграть той, кто даже не пытался взлететь.
«И чего ты добилась?»
Все эти годы она хоронила в себе самое живое, самое настоящее и все ради призрачного идеала «порядочности», который в одночасье рухнул, оставив после себя лишь пустоту и двух внучек, одну из которых она не могла полюбить просто за то, что та была ее точной копией.
Глубокая, пропастная жалость к себе, к той молодой Тамаре, и к этой маленькой Свете, на которую обрушился невысказанный гнев за ее собственную сломанную жизнь, подступила комом к горлу. Она подавила рыдание, уткнувшись лицом в подушку. Проиграла. Тогда, в браке. И сейчас, когда пытается быть правильной бабушкой.
А что, если... не пытаться быть идеальной? Что, если та самая «порядочность», к которой она так стремилась, была всего лишь клеткой? И что, если Света это не напоминание о ее прошлом, а... ключ? Ключ к той самой Томке, которую она похоронила заживо. Может быть, это не поражение, а шанс. Последний шанс откопать себя настоящую. Мысль была такой пугающей и такой освобождающей одновременно, что Тамара перестала плакать. Она лежала в темноте, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Оно билось громко, как в юности, когда она забиралась на самое высокое дерево во дворе, чтобы просто посмотреть на мир сверху.
Утром она проснулась с необычным чувством. За завтраком Галя, как обычно, аккуратно ела кашу и рассказывала о предстоящей олимпиаде по биологии. Тамара кивала, но взгляд ее то и дело скользил к Свете, которая, намазав масло на хлеб толстым-толстым слоем, пыталась изобразить на нем улыбку из абрикосового джема.
И тут Тамара совершила нечто немыслимое.
— Галя, это очень интересно, — мягко прервала она старшую внучку. — Но знаешь, что? Сегодня у нас выходной. От всего.
Обе девочки уставились на нее в изумлении. Тамара же повернулась к Свете.
— Света, в комнате, кажется, живет дракон из подушек и одеял. Он уже неделю не побежден. Это безобразие. Предлагаю немедленно это исправить.
В глазах Светы вспыхнул огонек недоверия и надежды.
— А... а уборку сделать?
— Уборку, — торжественно провозгласила Тамара, чувствуя, как с души спадают тяжелые цепи, — объявляем самым страшным врагом дракона. И мы его победим... веселым хаосом.
Она подмигнула Свете. Для младшей внучки он стал сигналом к началу чуда. С визгом Света сорвалась с места.
Галя смотрела на них, словно на инопланетян. Но Тамара поймала ее взгляд и улыбнулась.
— Дракон, кстати, многоголовый. Ему нужна принцесса ученая, чтобы сосчитать все его головы. Не поможешь?
И в тихой, правильной Гале, на ее удивление, тоже вдруг вспыхнул огонек азарта.
— А... у него головы ядовитые? — серьезно спросила она, поднимаясь из-за стола.
— Самые что ни на есть ядовитые! — с энтузиазмом ответила Тамара. — И если неправильно сосчитать, то плюются огнем!
— Тогда без меня не справиться, — с деловым видом заключила Галя.
Тамара стояла посреди кухни, глядя, как ее два мира - строгий, упорядоченный и буйный, стихийный — вдруг не столкнулись, а соединились в общей игре. Сердце забилось часто-часто, но это уже не был испуг. Это была радость. Живая, немножко дикая, давно забытая. В тот день в гостиной воцарился самый «веселый хаос». Побежденный дракон из подушек мирно распался на составные части, разбросанные одеяла напоминали горные хребты, а по полу текли реки из простыней. Они лежали посреди этого беспорядка, глядя в потолок.
— Знаешь, бабушка, — тихо сказала Галя, глядя в потолок, — а у дракона, оказывается, не семь голов, а целых девять. Я все пересчитала.
— Это потому что ты считала вместе с нами, — так же тихо ответила Тамара и взяла за руки обеих внучек.
Одну, твердую и уверенную, другую, пахнущую абрикосовым джемом. И наконец-то почувствовала, что держит весь свой мир. Целый и невредимый.
Тот субботний «бунт» стал неким переворотом в жизни Тамары. Не то чтобы она резко переменилась. Нет, внешне всн оставалось по-прежнему. Работа, дом, заботы. Но внутри что-то щелкнуло, как будто сломанный замок на давно запертой двери наконец поддался. Она стала позволять себе маленькие безумства. Инициатором всегда выступала Света, но Тамара теперь не одергивала ее, а подхватывала.
Самым удивительным было то, как на это откликалась Галя. Оказалось, под слоем правильности и ответственности в ней тлела искра авантюризма, которой просто не давали кислорода. Однажды вечером, когда Света уже спала, Галя тихо подошла к Тамаре, читавшей в кресле.
— Бабушка, а помнишь того дракона? — спросила она, глядя в окно на темное небо.
— Еще бы, — улыбнулась Тамара.
— Так вот... У него, кажется, есть старший брат. Лунный.
Тамара отложила книгу. Старая бы она, наверное, сказала: «Уже поздно, пора спать». Но новая, та самая Томка, встрепенулась.
— И что же он делает, этот Лунный дракон? — спросила она, понизив голос.
— Он крадет сны, — так же тихо ответила Галя.
— Это серьезное обвинение, — с напускной суровостью сказала Тамара. — Надо срочно проверить. Говорят, отличная приманка для него это горячее какао с зефирками. Расскажешь про него больше?
В ту ночь они с Галей сидели на кухне, пили какао и придумывали целую вселенную Лунного дракона. Тамара слушала жестикулирующую Галю и думала, что это, наверное, самое правильное и порядочное дело в ее жизни. Позволить внучке быть разной. И позволить это самой себе. Тамара посмотрела на холодильник и заметила там липкий след. Подумала, что любовь к Свете была другой… Не тихим открытием, а шумным возвращением домой. К самой себе. К той самой Томке, что когда-то тоже оставляла на всех дверях липкие следы.