Анна с силой распахнула тяжелую дверь подъезда. Порыв леденящего ветра, пахнущий свежевыпавшим снегом, обжег ей лицо. Она обернулась, окинув смятенного брата взглядом победительницы, и сделала шаг… Голая ступня тотчас утонула в рыхлом, обжигающем снегу, и тысячи ледяных игл впились в кожу. Она еле сдержала вскрик и не отдернула ногу. Нет. Она победит. Любой ценой. Шаг за шагом, сжимая зубы от боли, она спустилась с крыльца и, уже обернувшись, чтобы бросить прощальную колкость, вдруг почувствовала, как ноги предательски поскальзываются на льду. Мир опрокинулся, и она грузно шлепнулась в огромный сугроб. Лежа лицом в колючем снегу, она не подавала признаков жизни, лишь тонкое, предательское тело еле заметно судорожно вздрагивало от холода и рыданий.
Начало рассказа
– Анька! Зараза ты этакая!.. – Артем, едва не поскользнувшись сам в своих домашних тапках, поспешил к ней. Он схватил ее за холодную, влажную руку и потащил из снежного плена. Девочка не сопротивлялась, лишь тихо всхлипывала, дрожа мелкой дрожью.
Закинув ее на плечо, как когда-то в детстве, Артем осторожно, борясь с гололедом, потащил свою ношу обратно в тепло. Благо, жили они на втором этаже.
Войдя в квартиру, он уложил сестру на диван в столовой и закутал ее с головой в мягкий, пушистый плед. Аня лежала с закрытыми глазами, тряслась, и сквозь ткань пробивались сдавленные всхлипы. Ее босые ноги были красными и ледяными на ощупь.
– Горячего чаю хочешь? – устало спросил Артем. Не дожидаясь ответа, он сходил за чашкой, заварил чай и стоял, понуро глядя на упрямицу.
Аня затихла. В ее измученной душе снова поднимался мятеж, столь внезапно прерванный суровой реальностью в лице сугроба. Чай… такой соблазнительно теплый, пахнущий липой и медом… со вкусом поражения и подчинения. Нет. Никогда!
– Ань, ну попей, – уговаривал он ее тем же голосом, каким уговаривал много лет назад, когда она была маленькой и болела. С их разницей в возрасте он давно уже стал для нее больше, чем братом. – Попей, простынешь ведь...
Но Анна не отвечала и не шевелилась, стараясь даже не дышать. Словно каждое движение могло стать доказательством ее бесславного проигрыша и позорного подчинения.
– Ты не сможешь перестать дышать, – словно прочитав мысли сестры, с философским безразличием сообщил Артем, ставя чашку на стол. – Это управляется не тобой, а вегетативной системой, как и сердцебиение…
Он удалился переодеваться в сухое, продолжая оттуда свои просвещенческие монологи. Он всегда считал сестру среднестатистической среди альтернативно одаренных, но и всегда надеялся, что она поумнеет. Однажды. Может быть. Если повезет.
– А еще, Анька, есть рефлексы. Это такие безусловные, я бы даже сказал врождённые реакции организма на определённые стимулы. Они не требуют обучения и появляются сразу после твоего рождения, обеспечивая выживание неразумного организма. Например, чихание, кашель, выделение слюны…
Вернувшись в столовую, он констатировал:
– Ничего не поделаешь, Ань. Природа тебя так создала, что твой организм умнее тебя и умереть тебе не даст. Ты уже согрелась и, наверняка, испытываешь голод. Ведь ты же так и не поужинала… Так что, когда надоест изображать страдание, вставай и присоединяйся к ужину.
От его просветительских речей в Ане и вправду проснулся голод, стала выделяться слюна, а желудок предательски урчал. «Даже тело предало меня!» – с горечью подумала она. Девочка медленно села на диване, обняла колени и отвернулась. «Ну почему все так? Ведь я же просто хотела быть правильной…»
В голове все еще маячил образ трагической героини, уходящей босиком в ночь, прочь от жестокого мира людей. Картина была живописной. Она уже забыла и про медведей, с которых начался спор, и про кота Ваську, и про котят со щенками, посты о которых репостила весь день. Ее мир, еще с утра такой правильный и четкий, был разрушен. Нет, хуже – этот мир тоже ее предал. Он был неправильный. Не такой, какой должен быть. Девочка еще сильнее обняла колени, в душе царила обида. Жгучая, ненавидящая весь плохой неправильный мир.
– Ань, ну хватит уже, – примиряюще сказал Артем. Устав созерцать вселенскую обиду, он решил пойти на применение тактической хитрости. Еще днем он купил в пекарне великолепный свежий яблочный штрудель и рассчитывал завершить им ужин. Достав коробку из шкафа, парень поставил ее на стол и развернул это чудо кулинарной идеи. Аромат, сплетенный идеальным сочетанием корицы, сдобы и яблок, стал захватывать комнату. Артем знал – это самый любимый аромат сестры.
Пленительный запах дошел до Анны, вырывая ее из круга саможаления. Как же ей сейчас хотелось съесть этот пирог. Весь, до последней крошечки. Но не из рук тюремщика, каким сейчас виделся ей брат, растоптавший ее подвиг своим бесчувствием!
Аня медленно повернула к нему лицо. От слез и снега под глазами расплылась вся ее грозная черная подводка, превращая девочку в маленькую взъерошенную обиженную панду. Артем даже умилился.
– Я не сдамся, – тихо прошипела она.
– Хорошо, – улыбнулся Артем, нарезая штрудель и раскладывая его по тарелкам. – Поешь немного. При его выпечке ни одно живое существо не пострадало.
«Только цыпленок, потому что тесто на яйце! И ростки пшеницы никогда не увидят солнца, потому что их смололи в муку! И дрожжи тоже были живыми, пока их не засунули в печь!» – не унимался язвительный бесенок, запертый в клетке, куда его посадил Артем, чтобы не добивать сестру своими провокациями.
Девочка медленно встала, подошла к столу и села с достоинством королевы. Ее тонкие, дрожащие от стресса и голода пальцы отщипнули кусочек штруделя и поднесли к лицу. Брат выжидательно молчал. Гордость заставила ее положить кусочек обратно на блюдце.
– Ладно, если ты не хочешь… – Артем протянул руку, собираясь забрать ее блюдце с куском пирога.
– Нет! Стой! – спохватилась Анна, хватая блюдце. Ее сознание панически искало выход. Хоть один под этими обломками ее разбитых идей. – Я… Я буду веганкой!
– Пфф… – Артем устало откинулся на стул, наблюдая за скоростным поглощением куска штруделя, затем второго. Когда дело дошло до последнего куска, он резюмировал. – Чем бы дитя ни тешилось…
– Я фмогу! – с набитым ртом промычала Анька. – Фсё! Больше никаких убифств!
– Помнится мне, ты же сама рассказывала, как адепт здорового образа жизни, что без животного белка организм не может. Пугала меня проблемами всякими, от инфаркта до облысения… – вяло напомнил Артем, глядя в окно. «Как удивительно все-таки сложен мир, – думалось ему. – Еще недавно ее монологи о моем неправильном питании меня раздражали, а сейчас я был бы рад даже снова испытать хруст скорлупы на зубах в белковом омлете, этой феерии и вершины Анькиной "правильной" кулинарии».
Анна замерла с куском пирога во рту. В это время в ее юной голове, этом своеобразном поле битвы титанов, столкнулись две непримиримые идеологические армии. С одной стороны наступали грозные лозунги из групп фитоняшек: «Да пребудут с тобой святой белок и протеин!», «Углеводы – яд!», «Яйца, творог, куриная грудь – альфа и омега бытия!». Им навстречу, хрупким, еще не сформировавшимся ополчением, выступили новые веяния о питании исключительно растительной пищей. Ветераны-фитоняшки, не долго думая, разнесли в щепки этот неокрепший десант, как ледокол тонкие, едва несхватившиеся, льдинки.
Смятение, подобно урагану, закружило сознание девочки. Мысли ее, искавшие спасительный выход, теперь представляли собой жалкое зрелище: страшные картинки с последствиями неправильного питания, на которых худые девицы с редкими, висящими жалкой паклей, волосами печально взирали на штангу, смешивались с грустными мордочками щенков из ее же репостов; графики потери мышечной массы неестественным образом переплетались со статистикой по бездомным животным и обрывками ее собственных стихов о тщете всего сущего. К этому адскому котлу могли бы добавиться и ужасающие факты о фермах, но Анна, к счастью, не успела еще загрузить в свой мозг этот последний идеологический рубеж.
«Жевать иль не жевать, вот в чём вопрос… – пронеслось в ее воспаленном сознании, и шекспировский драматизм водоворотом понес ее в пучину тяжких дум. – Быть или не быть… веганкой?»
С каторжным вздохом она положила кусок обратно на блюдце и замерла, уставившись на него пустым, ничего не выражающим взглядом. Артем, сидевший напротив, наблюдал за сестриным страданием над пирогом краем глаза, но вмешиваться не решался, ибо боялся, как бы с языка не сорвалась какая-нибудь новая колкость. «Нет уж, – думал он, с содроганием вспоминая недавнее приключение. – Тащи ее потом опять из сугроба. А она весьма не легкая, знаете ли.. отъелась, на колбасе-то...».
Внезапно Артем, сделав вид, что все его существо поглощено чтением новостной ленты, произнес с деланным безразличием:
– Я утром в магазин… Может, твоему Ваське корм нормальный взять?
Эти слова подействовали на Анну лучше всякого нашатыря. Девочка очнулась и с недоумением посмотрела на брата, словно впервые его увидев. В ее сознании, наконец, проступил образ дворового кота Василия, о котором она в пылу идеологических баталий совершенно позабыла.
– Может, миску еще… или две, для воды? – продолжил свою диверсию парень, не отрывая взгляда от телефона, но зорко следя за сестрой боковым зрением.
На сей раз снаряд попал точно в цель. Камень, брошенный Артемом, угодил прямиком в рычаг переводного механизма сестриного сознания. Раздался почти слышный скрежет, стрелка переключилась, и грозный локомотив Анькиных мыслей, сбросив с рельсов проблемы мироздания, помчался по светлым и позитивным путям.
Лицо сестры озарила улыбка – сначала слабая, робкая, а затем все более смелая и уверенная. Ее воображение, еще минуту назад терзаемое картинами вселенской скорби, принялось с упоением рисовать образы персонального кошачьего лофта в подвале и роскошного пентхауса на чердаке для кота Василия, непременно оформленных по последнему слову кошачьей моды. О том, чтобы взять животное в дом, не могло быть и речи, ибо родители страдали ужасной аллергией на всех представителей фауны, включая аквариумных рыбок.
– Я с тобой пойду, – с милостью царственной особы изрекла она, снова принимаясь за недомученный штрудель. – Ты федь непфеменно купифь фто-нибудь не фо… Ты ф этом деле абфолютный профан. У тебя фе никогда не было кота!
Произнеся эту пламенную речь с набитым ртом, она торжествующе взглянула на брата, всем своим видом показывая, что возвышается над ним, как Эверест над подножной кочкой. «Ничего-то он, бедный, в этой жизни не смыслит, – самодовольно думала она. – Всему-то его придется учить!»
С мечтательным видом девочка принялась уминать остатки пирога, запивая их уже остывшим, горьковатым чаем. Артем же, тяжело вздохнув и молча покачав головой, вновь уткнулся в телефон, давая сестре насладиться ее великодушием.
«Однажды она поумнеет, – пронеслось в его усталой голове. – Однажды.. Непременно.. Наверняка.. Если повезет.. Если мне повезет...».
Тем временем вечер, устав от метаморфоз Анькиного сознания и прочих непредвиденных происшествий, окончательно затих. Молодые люди, изможденные духовными борениями, разошлись по своим комнатам. А в подвале, на теплой трубе, блаженно распушившись, укладывался на ночь кот Василий. Он видел в подвальное окошко, как некий молодой человек извлек из сугроба и водворил обратно в дом девицу, что пахла колбасой.
«Удивительные все-таки существа эти люди, – лениво подумал кот, сладко потягиваясь и постепенно засыпая. – И тепло у них есть, и колбаса… Ан нет, им подавай – по сугробам ночью шастать. Дикое племя. Совсем дикое..».